Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Эстетическое начало исходно предполагает над-уровень и оттого сперва вызывает неочевидную враждебность и очевидное подозрение. Слово «эстетский» само по себе порождение этих недобрых чувств. Не зря эстетические разногласия часто ожесточенней идейных. Борьба за право стать предметом искусства ничуть не менее горяча, чем избирательное право.

Когда Каспаров занялся политикой, он стал проигрывать гораздо чаще. Либо ты король, либо демократ.

Как нам оценивать декабристов? Правота в своем времени и правота в истории почти никогда не совпадают.

Сталинская фаворитка, певица, обладающая абсолютным слухом, напрочь не слышит себя самой. С придыханием вспоминает: «Он со мной здоровался за руку».

Народная артистка Союза выступает по телевидению: «Мы относились к театру, как к храму. Теперь уже молодежь не та». Двести лет звучит эта фраза. Двести лет относятся к театру, как к храму. Двести лет молодежь не та.

Критик нетерпеливо лязгал своими желтыми клыками, как изголодавшийся чревоугодник в крестопоклонную неделю Великого поста.

Он озаглавил свою статью так: «Не застрять бы на обочине». Это название словно кряхтит.

Люди, делающие неверные ударения, наносят точнейшие удары.

Интерлюдия

Помню, лет с десяток назад раз или два меня навестила венгерская девушка Жужа Вереш, занимавшаяся переводами пьес. Была она простодушно открыта, сразу же сообщила, что в жизни есть у нее большие проблемы: у возлюбленного своя семья. Конечно, он хочет уйти, быть лишь с нею, но колеблется, не может решиться. Она возвращается в Будапешт и там поговорит с ним серьезно – в конце концов, пусть сделает выбор. Я от души пожелал ей счастья.

Спустя неделю она уехала в свой живописный и звонкий город, в котором когда-то я побывал. Хотя он и был столицей страны, входившей в Варшавский Договор, принадлежность к соцлагерю так и не стерла его жизнелюбия и своеобразия, в нем, несомненно, сохранялась завидная для москвича раскованность, дышалось свободнее и легче. Артисты водили меня по улицам, показывали с ребяческой гордостью различные памятные места. Однажды сводили в большой ресторан – взгляните-ка, вот за этим столиком Мольнар писал свои комедии. Я лишь вздохнул – как славно, должно быть, сидеть на своем привычном месте и тут же, при всех записывать реплики, нанизывать одну на другую, никто и ничто тебе не мешает, музыка тоже звучит под сурдинку, что ни мелодия, то подарок.

Я получил от Жужи Вереш два-три послания, прошло лет пять, и вот – письмецо от ее матери, оказывается, нашла мой адрес и сообщает, что Жужи нет – месяц, как она умерла.