Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Рождают поэта мать и отец, простите меня за это открытие. Но что-то должно же быть в его генах, в особой проницаемости кожи, какой-то особый род гемофилии, когда от каждого прикосновения «реального мира» он кровоточит. Меж тем так легко прозевать поэта! Столько выходит рифмованных строчек – проще простого затеряться в этом лесу созвучий и ритмов. Конечно, поэта творит судьба, но ведь и он творит судьбу. В тот миг, когда он осознает, что все происходящее с ним происходит с другими детьми человеческими, когда он, оставаясь собою, уподобляет себя остальным и вдруг ощущает себя их голосом, тогда его жизнь неожиданно перестает ему принадлежать и возвышается до судьбы. Стоило только Мандельштаму придумать единственную строку «мы живем, под собою не чуя страны», и он перестал распоряжаться течением своей собственной жизни. Он сразу стал человеком судьбы. Такому всегда «целый мир чужбина», и нет для него «исторической родины». Он обречен пребывать в диаспоре. «В сем христианнейшем из миров поэты – жиды!»

Так как всякая революция рождается из ненависти, то наша ситуация, набухшая ненавистью, безусловно, революционна.

Водопроводчик (с горьким вздохом): Наши жизненные условия хуже, чем у Буденного в конюшне.

Нет более подстрекательских слов, чем «национальное самосознание».

Маркс считал, что «существует лишь одно средство… упростить агонию старого общества и кровавые муки родов нового – революционный терроризм». Прекрасен в своей «Военной переписке» и Ленин. Сплошная брань, любимое слово «расстрел» (даже за пять фунтов хлеба). Славные, теплые были ребята.

В чем различие меж НЭПом двадцатых годов и НЭПом нынешним? Тот был введен в быт общества после гражданской войны, а сегодняшний – предшествует ей.

Вечное заблуждение, что правда одна. Поиски духа в разное время, в разных условиях, у разных натур творят особую мозаику мира. Каждое наше постижение находит в ней свое оправдание. Кому не ведома буддистская истина – желания суть источники зла? Вот другая – жизненно важно не удовлетворять желания, но иметь их. Две правды – одна исключает другую – и обе по-своему справедливы.

Сколько борцов! И среди ущемленных, хранящих свои былые доспехи и среди новых радикалов. Кстати, меж ними не так уж редки те, кто без мучений сменил знамена. Эти ветераны борьбы почти искренни в своем новом рвении. Видимо, в этой тяге к ристалищу не только желание быть на плаву, но нечто даже физиологическое.

Нет ничего более избирательного и прихотливого, чем признание.

Жить в ледяном оцепенении – тяжкий, но верный способ выжить.

Злой, не имевший иллюзий Бунин так остро, так запредельно чувствовал! Независимый от чужих призывов, зависимый от своей отзывчивости.

Вот и настал исторический срок конвертируемой валюты и конвертируемых идей.

– Бываешь ли ты когда-нибудь неправ? – с запальчивостью спросил его собеседник.

Немного подумав, он ответил:

– Нет, не бываю. Я прав всегда. Может быть, чувство своей правоты – естественное первородное чувство, может быть, это мой тяжкий крест.

Фильм по моей «Царской охоте», сильно испортивший первоисточник, пользуется успехом у зрителя. В который раз мы с ним разошлись.

Благосклонное прикосновение моды почти равносильно удушению. В ее объятиях задохнулись и те, кто этого не заслуживал. Имею в виду не только поэтов, известных актеров и авторов книг. Взгляните на тех, кто ставит свечи и целуется с иерархами церкви. Любой проходимец, последний прохвост томно закатывает глаза и вздыхает: «Это не по-христиански». Можно с уверенностью предсказать пришествие новой волны безверия.

Большинство никогда не бывает правым – вот что делает уязвимым и свободные выборы, и саму демократию. Так что ж – диктатура? Тупик, господа.

Новый бестселлер для нашей публики – «Майн кампф». На каждом лотке можно увидеть библию двадцатого века.

Процесс известен: мысль заменяют идеей, идею – идеологией, идеологию – фразой. А с наступлением ее власти всякая нравственность иллюзорна. Нужно только найти подходящее слово. Замените «брезгливость» «чистоплюйством», и любое бесстыдство уже оправдано.

Покойный Алянский мне рассказывал о том, что последние дни Блока были к тому же омрачены открытой связью Любови Дмитриевны с клоуном из цирка Дельвари. Они часто появлялись втроем. Блок вел себя при этом стоически – ничем не выдавал своих чувств.

Союзы талантливых людей по большей части обречены. И чем одаренней люди, тем чаще рвутся самые прочные связи. Дружба Тургенева и Некрасова, близость Тургенева и Толстого – как это все печально кончилось! Чехов и Левитан, Блок и Белый, Горький и Леонид Андреев, Горький и Бунин – несть числа. Сначала – бурное увлечение вплоть до объяснений в любви (так было у Горького с Немировичем, у Немировича со Станиславским) и столь же пламенные разрывы. Тут даже не тайное соперничество, не «два медведя в одной берлоге» – тут два костра пожирают друг друга. Гореть надежней на расстоянии.