Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Такие примеры нетрудно множить. В декадентскую пору тьма литераторов с завидной уверенностью полагают, что открыли секрет и нашли рецепт. Они возмещают скромность масштаба масштабом нескромности, искусственно взвинченной до мастурбированного пароксизма. Они «расковываются и распахиваются» – матерятся, расстегивают ширинки, спускают брюки и испражняются (имею в виду не только мужчин). И – неизбежный итог маршрута от первооткрывателя к профессионалу: искренность как литературный прием.

Исходя из кантовского императива различие между святым человеком и просто нравственным человеком в том, что второй, исполняя долг, может не чувствовать удовольствия. Святому же долг исполнить – в радость. Канту не посчастливилось знать советского сталинского человека. Он с радостью исполнял «свой долг», что вряд ли свидетельствовало о святости.

«Не свобода, а воля», – вздыхал Протасов. И в самом деле что за свобода, если она ограничена кодексом? На нашей почве всегда мечтали соединить одну с другой. Вот и Владимир Соловьев пишет об этой «свободной воле» как о «самозаконной». Но – не беззаконной.

Тайна театра заключена в Аристотелевом парадоксе – зритель испытывает наслаждение от созерцания трагедии. Можно не сомневаться в том, что удовольствие доставляет не только участие в игре, но и высвобождение инстинкта, к тому же в условиях безопасности.

Жил в Шотландии в восемнадцатом веке не слишком известный поэт Джозеф Уортон. Умница, слишком умен для поэта. Однако достаточно поэт, чтобы заметить, что ум не чувствует удовольствия, когда его учат одному и тому же, а сердце счастливо вновь испытать знакомое чувство.

Каждый автор, садясь за письменный стол, должен мысленно повторить эту истину. Это и есть закон художества. Чувство смещает действительность, и запись этого смещения и есть искусство – такова (если сжать ее) была мысль Пастернака. В конечном счете все упирается в сердечный ум и умное сердце.

Замечено, что «дикий кабан» звучит благороднее, чем кабан. Редкий случай, когда эпитет удорожает, а не дешевит. Первобытность выглядит привлекательней своей цивилизованной версии.

Меж Замыслом и его Воплощением – поля, степи и лесостепи, тайга и тундра. Не добредешь.

Леонтьев хотел, чтобы Достоевский сочетал большее «мистическое чувство» с «реальным изображением». Предлагал – на сегодняшнем языке – этакий «мистический реализм». Какое пронзительное предвидение литературного процесса, эволюции прозы от бытописательства к игре, к догадке, к фантазии, к мифу, причем не бесплотным, не взятым из воздуха, а исходящим из твердой почвы.

Интерлюдия

Летом 1904-го, в деревне, ненароком, случайно, Бунин узнал о смерти Чехова и ощутил, почти задохнувшись, сильную режущую боль. Чехов был одним из немногих людей, которых позволяла любить его болезненная гордыня.

Их разделяло десять лет – это немало, и тем не менее они были писатели одной генерации – так и взошли на страницы учебников. Весь день он был подавлен и черен – было жаль Чехова, жаль себя, еще больше почувствовал одинокость, но, главное, с такой ясностью понял, как просто может кончиться жизнь – умер, в сущности, молодой человек.

Но день был жарок, и небо лазорево, и поле дышало умиротворяюще. Жизнь была безгранично прекрасна, а жить ему предстояло долго – без малого еще полстолетия. И столько всего его ожидало – встреча с Муромцевой, известность, признание, ранг академика, эмиграция, Константинополь, потом Париж, безумная любовь к Кузнецовой, «Жизнь Арсеньева», Нобелевская премия, всемирная слава, война, оккупация, Грас, вновь Париж, бедность, болезнь, конец.