Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Страстная, яростная судьба, такая же, как его натура. Легко сказать, что он был недобр, легко, но несправедливо и плоско. Все дело было в его самолюбии, помноженном на бессонницу сердца. И чем он острее и глубже чувствовал, тем был раздражительней и нетерпимей к ближним, свободным от этого дара, сделавшего его тем, кем он был, и заставившего так много страдать.

В искусстве, в художестве, в футболе – импровизация тогда эффективна, когда мастерство почти безошибочно.

Помнить санскритский завет: «Слышать краски и видеть звук». Дело за малым – либо развить в себе такое зрение и такой слух, либо получить их в подарок.

Сатира пародийно отражает жизнь, пародия сатирически отражает искусство. В обоих случаях бал правит гипербола.

Пушкин называл поэзию глуповатой. Леонтьев называл сценичность пошлостью. Оба по-своему были правы, но авторы не должны смущаться – путь к адресату связан с маневром. На войне, в конце концов, как на войне. А война за внимание, за право быть выслушанным ведется до последнего залпа, и тут – победа или позор.

Уайльд одним своим замечанием, что любить искусство рационально – один из двух способов не любить его (первый способ – просто его не любить), изящно поставил под сомнение всю эстетическую науку.

Исходный плацдарм борьбы с традицией – нельзя вливать новое вино в старые мехи. Шатобриан шел еще дальше – утверждал, что обновление идей требует обновления стиля. Первооснова такой позиции – в сложившемся восприятии жизни (иной раз даже и неосознанном), укладывающемся в три слова: стиль – это всё. И человек, и политика, и быт, и искусство. Лихачев отмечал, что Иван Грозный писал так, как вел себя, – его поведение было, таким образом, его стилем, отразившемся в эпистолярном творчестве. Но известна и обратная связь. Стиль Хемингуэя, как мне представляется, сильно повлиял на его поведение. Возможно даже определил его. Кончилось это трагическим выстрелом. Он стал заложником своего стиля, продиктовавшего этот финал. (Порой чудится – финальная пуля была героической попыткой спасти этот стиль от его превращения в автопародию, черты которой он не мог не почувствовать и в «Островах в океане» и в «За рекой в тени деревьев».)

И все-таки согласиться с тем, что всевластие стиля безусловно, – это значит безмерно преувеличить эстетический потенциал человечества. Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Шатобриановская убежденность выглядит определенной лестью. Наше художественное чувство не столь разборчиво и придирчиво. И обновившиеся идеи сплошь и рядом выражены традиционно – мессии заботятся о доходчивости, и новизна одежд то и дело прикрывает все те же привычные истины.

Приверженность к бытовой речи, в особенности к жаргону, как правило, делает самого автора не просто дотошным выразителем, но и частицей временного периода, очень недолгого, скоротечного. Возникают новые обороты, новые слова и словечки, угнаться за ними – напрасный труд.

Булгаков потому устоял, что с вызовом прибегал к архаике в своем лексическом отборе (впрочем, литературная речь всегда представляется архаичной). Конечно, в том был и его протест, его утверждение языка, как бы отмененного, смытого революционной стихией, но в результате он одержал чисто писательскую победу. Шекспир – драматург на все времена. И тут имеет свое значение независимость его словаря от публики, приходившей в «Глобус». Лавина подлинных мыслей и чувств требует слов, а не словечек. Не скоропортящийся сленг современника, а звон металла – язык времен.

Старый функционер Замятин сказал вчера в радиоинтервью, что реформа готовилась три десятка лет, все началось с реформы Косыгина – Лившица. Долго думал над тем, что сей сон значит, как сочетаются нынешний Лившиц и уж давно почивший Косыгин? Потом понял, что это была оговорка. Замятин имел в виду Либермана. Но кто же помнит теперь Либермана, а Лившиц – сегодняшняя телезвезда. Один семит сменить другого спешит… у каждой эпохи – свой.

Враги повязаны меж собою гораздо теснее, чем друзья. Тем более враги исторические. Кто помнит друзей Наполеона (да и были ли у него друзья?). Помнят герцога Веллингтона, Меттерниха, не говоря о Кутузове.

Книга Псалмов (или псалтырь) в переводе Наума Гребнева. Вот уж поистине дух иудейский – угрозы, проклятия, непокорство. Воинственно даже и благочестие.

Поиски грантов для эмигрантов.

Своеобразная красавица Васильева.

Железные люди для железных леди.