Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Насколько великие покойники укореняются в почве истории, настолько же они отделяются от своей собственной биографии, от самых неоспоримых свидетельств когдатошнего существования. Им даже приписывают слова и поступки, не сказанные и не совершенные. Вот примечательный пример – выступление на Нюрнбергском процессе британского прокурора Шоукросса. Он в своей обвинительной речи цитировал слова Гете о немцах, написанные Томасом Манном и только вложенные последним в сакральные уста патриарха.

Старый, почти забытый поэт скрашивает одиночество виршами: «Человек ты или ангел, Или нильский крокодил, Мне плевать, в каком ты ранге, Лишь бы в гости не ходил». Неискренне, но прелестно и трогательно. Наступательная самозащита. Раневская однажды сказала: «Детей надо учить одиночеству».

Объявление 1995 г. «Меняю лицо кавказской национальности на жидовскую морду».

Власть имущие и власти предержащие – один черт!

Говорить то, что думаешь, – нелегко, но еще трудней говорить то, что чувствуешь. Даже мимолетное чувство интимнее воплощенной мысли.

Чтоб понять преимущества уединения, достаточно быть разумным писателем. Чтобы испытывать в нем потребность, нужно быть настоящим писателем.

Александр Исаевич Солженицын мог бы успешней распорядиться своим немалым авторитетом. Вот его речь по «прямой линии», организованной «Комсомольской правдой»: «Они нахлынули к нам, не только азербайджанцы, есть и другие кавказцы, есть и среднеазиаты… У нас малейшая защита русских интересов считалась возмутительным поступком… Конечно, мы, русские, сами во многом виноваты, потому что мы друг друга не поддерживаем, у нас нет такой спайки».

Ну вот, как говорится, приехали. Бранит Россию как раз за то, в чем заключалось ее величие, повторяет набившие оскомину вскрики: «У них спайка. Они друг друга поддерживают…» Тоска. Что за странная эволюция… В публикациях нет покоя, естественности, соответствия самому себе. Воспоминания о Можаеве – тут, напротив, нечто торжественно-трубное, по тону смахивающее на проповедь, нарочитая вязь старинных речений. Словарь Даля, который читают с амвона.

В советскую пору за рубежом ты почти сразу же обнаруживал: «идеологические противники» встречают лояльно, порой – и с симпатией, зато друзья из соцлагеря почти не скрывают своей неприязни, даже враждебности.

У каждого времени – свой мощный дуэт. Маркс и Энгельс, Ленин и Сталин, Проктор и Гембл.

В 1982-м году нечего было и мечтать о том, чтобы написать хоть слово, хотя бы букву об осведомительстве. Это означало посягнуть на святое. Все-таки мне это удалось. Расчет был на цензорскую дремучесть. Вместо слова «осведомитель» я бестрепетно написал «сикофант». Этого слова никто не знал, и «Алексей» был напечатан.

Старообрядец мысли, двоеперстец идеи.

Мы, смертные, вступаем с титанами в свои особые отношения. И понимаешь, что перед Пушкиным «благоговею богомольно», восхищаюсь Гоголем, люблю Чехова, а нежное чувство родственной близости возникает к Алексею Константиновичу Толстому.

«…Почему ты так думаешь?» – «Я не думаю, а знаю». – «А откуда ты знаешь?» – «Тебе сколько лет?» – «Семь». – «ёА мне уже девять. Понятно теперь?»

Слушал этот диалог поколений, понял, что именно этот текст сопровождает меня всю жизнь. «Я не думаю, а знаю». Величественно. Столько раз заявляла это держава теми или иными устами.

Так и мечемся между обожествлением личности и обожествлением массы. Сегодня – туда, завтра – сюда. Гонка по замкнутому кругу. Недаром Адорно говорил о «коллективном солипсизме».

На Триумфальной на книжном лотке – том профессора Ричарда Косолапова, озаглавленный «Слово товарищу Сталину». Как часто маразм – кратчайшая линия от одной точки подлости до другой.

В конце концов, всякая ксенофобия, прежде всего, самореклама. Но в отечественной даже нет притягательности. Глупо, но звание патриотов вручили людям, способным представить Россию каким-то ощеренным волчьим логовом, оскалившимся на все человечество.

Ничто не делает человека таким уязвимым, таким беззащитным, как гипертрофированное самолюбие. Ничто не делает его столь смешным, как усилия казаться и значить. Ничто не приносит таких терзаний, как завышенная самооценка.

Был я тогда молодым киром, кипящим прежде, чем стать асфальтом.

Изгнанный из Большого театра, литовец Гедиминас Таранда создал Русский Имперский балет. Что за империю имел он в виду? Неизжитая безответная страсть бывшей колонии к метрополии. Бывают и такие недуги.

Мы – мастера сорить могилами.

Лучшие стихи к седьмому ноября написал, разумеется, Пушкин. «Бесконечны, безобразны, В мутной месяце игре Закружились бесы разны, будто листья в ноябре».

Перечитываю книжку Араповой (дочери Натальи Николаевны Пушкиной-Ланской). Все в ней – и дочерняя преданность, и религиозная экзальтация – явственно отдает фарисейством.