Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Стены пирамиды Хеопса консервировали звуки. Их удалось расшифровать. Разговор двух жрецов на хамитском наречии. Один спрашивает другого, куда ему положить украшения? Этот вполне бытовой вопрос, оттого что задан он так давно, двадцать шесть столетий назад, волнует больше, чем «быть иль не быть?». Дыхание времени, почти запредельного, как космос, как вечность – и трогает, и сообщает величие сказанным мимоходом словам.

Никто не думал, что Акакий Акакиевич в другое время, в другой стране вдруг окажется Шикльгрубером и придется платить ему страшную цену за украденную шинель. Чертов маленький человек! Когда же поймут, как он может быть страшен?!

Только очень большой талант имеет право на грубый вкус.

Сальери был могучий атлет. Кроме того, изобрел камертон. Да и музыку писал очень неплохо. Легко мог стать любимцем фортуны. Надо ж было ему столкнуться с Моцартом! Так и останется отравителем, завистником, ничтожной душой, хотя он и вряд ли в чем провинился. Человечество оберегает легенды гораздо самозабвенней, чем факты, тем более, когда эти легенды стали сюжетами произведений.

«Ecrasez l’infame!» – сейчас стало модно бранить Вольтера за эти слова. Забывают, сколько невинных людей подверглись мученьям и приняли смерть от невежественного, злобного клира.

Надо понять раз навсегда, что политики – особые люди. Одна лишь способность сжимать в объятиях прохвостов, деспотов и палачей требует определенных характеров и некоторых исходных качеств.

Главный закон сюжетостроения лучше всех сформулировали авиаторы: «Летит мотор, а все прочее ему мешает».

Эксперты и аналитики – люди, дающие за хорошие деньги плохие и вредные советы.

Есть утешительная притча для беспросветно скорбного часа. «Господи, – сказал Человек, – всегда идешь ты рядом со мною, я вижу твои следы на песке рядом с собственными следами. Но почему же во дни моих бед ты меня оставляешь, Господи, и вижу я только свои следы?» – «Нет, – отвечает Господь Человеку, – следы, что ты видишь – мои следы. В те дни я ношу тебя на руках».

При этих интимных отношениях, возникающих между героем и автором, симпатии автора столь же естественны, сколь неизбежны – вполне очевидно, что Гоголь симпатизирует Чичикову, а также Ноздреву и Собакевичу. А Хлестакова он просто любит – одаривает его всем чем может. Удачей, деньгами, общим восторгом. Сам ведь недавно был в его коже – молод, унижен, честолюбив, беден, как церковная мышь.

Великие люди приятны слабостями. Пирсон пишет, что Диккенс пришел на банкет, одетый с присущим ему щегольством – в атласной рубашке, расшитой узорами, в необычайно цветастом жилете. Тут Теккерей, его не любивший, смилостивился и сказал соседу: «Да, негодяй прекрасен, как бабочка. Особенно в районе манишки». Сам Теккерей любил подчеркивать, что он джентльмен и аристократ.

В политике побеждают клоуны. Клоун – широкое понятие (есть и трагические клоуны), но все же достаточно определенное. Гитлер был выдающийся клоун. И Муссолини – блестящий клоун. Есть и отечественные примеры.

Каверин был, в общем, одним из многих очень достойных средних писателей. Я написал «одним из многих», но, если подумать, их тоже немного в сравнении с попросту недостойными.

Жалуются на ущербность школы. Пока учитель не станет выглядеть в глазах ученика победителем, удачником, завоевателем жизни – не сомневайтесь, толку не будет.

Кованость и строгость классичности придают ей неотразимость подлинности.

Сколько, однако, увяло писателей, страстно мечтавших писать, как Платонов, и страстно желавших жить, как Софронов.

– Входите, друг мой. Вы для меня все равно как паломник для монаха – единственный ларец с информацией.

– Некоторая порция злости не повредит вам – она очерчивает, приперчивает и динамизирует.

По воле трагических обстоятельств Власов стал противником Сталина, так же как Сталин – борцом с фашизмом. Наступили на горло собственной песне.

Гордиться Шиллером, Шелли, Пушкиным могут единственно их родители. Другие могут лишь обожать, восхищаться, испытывать уважение – в зависимости от своего темперамента. Заслуги же, объясняющей гордость, своей заслуги, за ними не числится.

Не надоело себя уговаривать, что ты не один на этой земле? Нужно ль писать, если мир превосходно обходится без твоей писанины? Что делать? Ребенка не держат в пузе.

Обнаружение фонетической и даже этимологической близости помимо эстетической радости приносит и новую содержательность. Вдруг проявляется закономерность (даже и в понятийном смысле). «Ты спросишь, кто велит, Чтоб август был велик?»

Бедный Горби! Рассчитывал на благодарность. Инфантильная дань своим тайным снам. Подумать, что они ему снились после десятилетий общения с деревянными партийными бонзами!