Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Карабчиевский пишет о том, что Маяковскому враги были просто необходимы. Если это действительно так, он и впрямь голос советского общества, которое было нежизнеспособно, не ощущая себя окруженным снаружи и подтачиваемым изнутри.

Есть судьба, есть мистические перекрестки, на которых поджидает удача, но они обнаруживают свою действенность лишь в том случае, если сам включаешь всю дарованную тебе энергетику.

Интерлюдия

Профессор Змановский вел на телевидении просветительскую передачу «Если хочешь быть здоров» – обучал человечество, как понадежнее сберечь свою силу и свою бодрость. Мне он тоже постоянно внушал: «Каждое утро – контрастный душ! Кон-траст-ный! И горя не будете знать!»

Он был привлекателен, простодушен, неистощимо доброжелателен, младше меня семью годами. Не хочется показаться нескромным, но чем-то я был ему любезен, и он не скрывал своей симпатии. «Контрастный душ!» – повторял он страстно, и в голосе его и во взгляде была неподдельная забота.

Я с удовольствием смотрел на экран, когда он учил науке здоровья и вообще смотреть на него было приятно – красивый мужчина! В свои пятьдесят молодой, подтянутый, женщины на него заглядывались.

Он вскоре умер, до сей поры мне нелегко в это поверить. Я принимаю контрастный душ и каждое утро его вспоминаю. Надо стараться сберечь свои силы, раз уж он так меня уговаривал.

Был мне знаком и другой профессор. Он говорил почти по-черчиллевски: не переоценивайте пользы движения, так сказать, здорового образа жизни. Нужно похварывать и полеживать, глядишь – проскрипите отпущенный срок.

Так жгли глаголом – остались одни головешки.

Он мрачно воззрился на меня своими бараньими глазами, даже не пытаясь врубиться в смысл того, что я говорил. Только усиленно помаргивал. Все удручающие призраки вполне геморройного сознания отпечатались на опухшем лице.

Агорафобия – скорее брезгливость, чем настоящая болезнь. Забиться подальше в темный угол, чтоб никого, ничего не видеть.

Формула Чехова «Что художественно, то и ново» мне всегда представлялась исчерпывающей, однако при этом сам Чехов – новатор. Предвосхитил и англосаксонский почерк (вспомним хотя бы Олдингтона, в известной мере и Хемингуэя), и абсурдистский диалог не слушающих друг друга людей («А я говорю: чехартма – это баранина». – «А вам я говорю: черемша – это лук». Через сколько десятилетий возникла «Лысая певица»). Но то, что у него было ново, было художественно – обратная связь! – а сколь часто новое – вне искусства!

На юбилее клоуна Никулина высокопоставленный чиновник, приплясывая, поет известную песенку: «А нам все равно». Голодает страна, забастовки, врачи и библиотекари не получают жалкой зарплаты, а он пляшет, и радостное телевидение тиражирует этот пляс над бездной. «А нам все равно» – пароль эпохи.

Банальность можно повторить за другими, а можно – выстрадать самому. И этой уже другая цена. Не имеет ничего общего с первой.

Борис Абрамович Березовский посулил казакам, что он возглавит казачий бунт. Казаки преданно кричали: «Любо!»

Помню однажды покойный Урбанский сказал мне о покойном Леонове: «Недобрый клоун». Был ли он прав? Леонов играл лишь добрых и чутких, всепонимающих людей. (Роль Креонта – единственное исключение.) Во всяком случае, его роли вросли в него, стали его существом. Евений Павлович ушел из жизни со славой (наверняка заслуженной) одного из самых великодушных и небезразличных людей.

Чем наделила Адама Мицкевича его странная иудейская мать? Мистикой сектантов, из коих вышла?

Телеинтервью композитора и его преданной супруги. Он сообщает, что в нем – «Божий дух», она – что могла стать женой только гения. Господи, велик твой зверинец!

Другая добыча интервьюера. Весьма популярная певица. Тяжелый, трагический взгляд с поволокой. Низкий голос. Насыщенные паузы, свидетельствующие о работе души: «Я – из эвкалиптовой рощи и украинских степей. Я – цельная. Очень порядочная. Но – ранимая. Люди меня не волнуют, но ранят». Трудно женщине среди людей.