Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Есть некая усмешка истории в том, что исламу в христианстве ближе всех остальных ветвей должны быть армяне-монофиситы, подчеркивающие единосущность бога. В исламе главное положение – тавкид – со своей стороны утверждает единство и единственность бога. Как в жизни – кто ближе, те и несносней. И все же почти невозможно понять – единый и единственный Бог, которого все религии делят.

Главная примета достоинства – оно не подчеркнуто, но ощутимо. Это относится к аутсайдеру еще больше, чем к признанному авторитету. Такая органика редко встречается. Чаще всего приходилось видеть, как кичливо выпячивают аутсайдерство, это свидетельствовало лишь об одном – на самом деле им тяготятся. Возможно, это в порядке вещей, но наш андерграунд, некогда выглядевший как автономия маргиналов и тем внушавший к себе уважение, сразу утратил свое значение, когда, вскарабкавшись на поверхность, стал торговать своими лохмотьями. Мало-помалу он превратился в очередное, весьма доходное и респектабельное предприятие.

Дело философа – не объяснить мир, тем более – не переделать его, дело философа – оценить.

Иван Карамазов – жертва мысли в той же мере, в какой его брат – жертва страсти. И в том и в другом вполне отчетливо их поэтическое начало. В таком восприятии нет натяжки. Эмоциональные рационалисты – такие ж поэты в своем естестве, как ниспровергатели всякой рассудочности, – Ницше отличный тому пример. И всех поэтов – явных и скрытых – роднит их потребность дойти до конца. Вот почему им не удается ни овладеть своей судьбой, ни стать господами положения. Они «отбрасывают тень» обреченности, как Мандельштам, когда он записывает всего только первую строку стоивших ему жизни стихов: «Мы живем, под собою не чуя страны». Цветаева однажды сказала с какою-то провидческой ясностью: «Поэт издалека заводит речь, поэта далеко заводит речь».

В конце концов, истинному литератору требуется не так уж много – масштабность замысла и решимость начать. Начните – дальше само пойдет.

Вот argumentum a contrario – кто пишет, несмотря ни на что, не считаясь с житейскими обстоятельствами и подозрением в графоманстве, тот – несомненный литератор.

Большие поэты почти неизбежно являют трагическое несоответствие своего назначения и своих коллизий. Вот Пушкин – миссионер гармонии, истерзанный непреходящей заботой.

Титаны рискуют – они раздражают. Их отторжение другой генерацией не столько естественно, сколько протестно. Она желает освободиться от их влияния и воздействия.

Интерлюдия

Легкий зигзаг воображения, едва ощутимый толчок подсознания – и уже видишь себя участником иной, давно исчезнувшей жизни. Это то самое deja vue, таинственные перекрестки духа, совпадение времени и пространства, соединяющие с минувшим. «Бывают странные сближенья». Мне помнится некое виденье, я затрудняюсь назвать его сном, оно посетило меня наяву. Вот я вхожу в книжную лавку, видимо, в лавку Смирдина, странно одетая компания, в самом центре ее – худенький, низенький, в длинном, почти шутовском цилиндре, с баками неопределенного цвета, с живыми выпуклыми глазенками, с плоским носом, говорит что-то быстро и неразборчиво, но все его слушают и реагируют дружным смехом. Я вглядываюсь в него, и неожиданно меня обжигает озарение: Боже мой, да ведь это Пушкин!

Рой Фишер справедливо заметил, что писатель «платит высокую цену за свое спокойствие». Слишком высокую. Сколько эмигрантов вздыхают: «На родине хоть госбезопасность испытывала ко мне интерес!»

За день, за час, за миг на природе этому вонючему миру все-таки многое можно простить.

Что унизительнее и бессмысленнее, чем героическая борьба за лишний год существования?

Что вы подумаете о человеке, который с чувством исполненного долга и скромным достоинством сообщает, что он «не зарыл таланта в землю»?

Если подходишь к жизни творчески, то о стыдливости лучше забыть. Тем более если согласиться, что «цель творчества – самоотдача». Как всякое самовыражение, самоотдача, возможно, нескромна не меньше «шумихи» и «успеха».

Зрение истинного писателя – по определению метафизическое.

Сколько поэзии скрыто в тайне! «Звезда глядела через порог. Единственный, кто сказать бы мог Людям, что Взгляд ее означал, Был младенец, но он молчал».