Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Все больше погружаюсь в «Тень слова». Главная беда моей родины в этой непомерной дистанции между истинно интеллигентской средой и остальным ее населением. Дистанция, может быть, неизбежная, но неестествен ее размер, мало сравнимый с другими странами. Эта тоненькая щепотка аттической соли, в сущности, не имеет веса.

Для нас Бодлер – мятущийся дух, талант, новатор, срыватель масок. А те, кто хорошо его знал, пишут лишь о «лице безумца», о неприятном голосе, «остром, как лезвие».

Насколько все же богоборческая литература темпераментнее церковной.

Гонкуры, в особенности Эдмон, были людьми достаточно суетными. Жили с мучительным ощущением, что современники им недодали – признание скупо, не по заслугам, громкая слава их обошла. Мечтали о театральном триумфе с его сиюминутной отдачей, все доказывали (больше сами себе) свой несомненный приоритет («Мы об этом уже написали», «Постойте, постойте а «Жермини Лассерте»?!»). Обиженно надували губы, утешали себя своими записями о «грязи и пошлости успеха» (как не вспомнить нашего Иннокентия Анненского с его «сладостью неудачи» и полной зависимостью от удачи?). Как все увлеченные профессионалы, подспудно считали, что есть секрет гениальности, и предложили свой рецепт (по-своему, надо признать, плодотворный): «Гений – это записная книжка!» Дарования были незаурядные, к несчастью, заурядны характеры. Впрочем, обязан повторить: Жюль умер сравнительно молодым и не успел до конца раскрыться.

«У вас есть среда?» – «Мои книжные полки!»

Qualis artifex pereo! Сколько людей могли произнести эту реплику с большим правом, чем император Нерон.

Искусство приручает стихии и сводит полюсы.

Журналист сервирует нам аномалию, писатель вспарывает для нас повседневность – у каждого свой маршрут к читателю.

Когда Давид Бен-Гурион говорит, что «в конфликте важно быть не правым, а умным», легко угадываешь в «отце нации» старого опытного еврея.

Полина Виардо отказалась навестить Тургенева в Буживале после мучительной операции: «За свою жизнь я видела слишком много стариков, слишком много покойников. Нет». Поздно она к нему снизошла и загодя, с легкостью с ним простилась. Закономерная награда за сочиненную любовь.

Конец очередной Тетради. Пять с половиной лет ушло, чтоб заполнить ее до последнего листика. Следующая не будет исписана. Ну что же, «быть так!» – сказал некогда Пушкин, прощаясь с Дельвигом навсегда. Слишком много ни в чем не повинной бумаги извел я за свою длинную жизнь. Слишком рано, в четыре года от роду, начал я это опасное дело.

(1.10.96) Мысль в первом своем приближении, в сущности, лишь обещание мысли. Ее еще необходимо вывести на следующий виток спирали.

Одно из принципиальных различий – различие меж словами и словом. По сути дела, два разных понятия. Множественное сильнее в давлении, единичное весомее в значимости.

Гейне писал, что «француз требует не равенства прав, но равенства удовольствий». Справедливо не для одних французов. Массовый инстинкт позволяет обойтись без одинаковых прав, но требует одинаковых благ.

Проклятые западники настаивали, чтоб туалеты были в квартирах, но настоящие патриоты знали, что у России свой путь – место нужника во дворе.

Отношение автора к явлению зависит от уровня его бесстрашия. Для Манна безразличие природы – уродство, подчеркивающее ее демонизм. Для Пушкина равнодушие природы, это и мета ее высшей мудрости, и сияние ее вечной красы.

Бедный Аркадий Белинков. Какая насыщенная судьба вместилась в эту короткую жизнь. Никто не умел так сократить расстояние между мыслью и словом, между сутью и страстью – каждая фраза свинец, порох, расплавленное олово. И какое направленное пламя!

Нынче с тоской и умилением я снова вспоминаю его. Кто-то назвал его шестидесятником. Что за расхожая этикетка! Двадцатый век еще больше предшествовавших склонен к упрямому мифотворчеству, особенно чтимому на Руси. Нашли либеральный оазис эпохи! Начались эти годы с разгрома художников, выставивших картины в Манеже, с новочеркасского расстрела, потом были процессы Даниэля – Синявского, Галанскова, охота за диссидентами, беззастенчивый антисемитский шабаш после «шестидневной войны», наконец, распятие Чехословакии.