Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Все знают социалиста Августа Бебеля. Однако есть и другой – Жан Жак, добросовестный швейцарский ученый, который однажды подсчитал: за последние пять тысяч с половиною лет жили мы в мире не больше трехсот. Больше пятнадцати тысяч войн и половина из них – в Европе. Действительно, мера всех вещей – человек. Звучит он, как видите, достаточно гордо. Подумать, сколько вероучений было за пятьдесят пять веков, сколько религиозных сект и религиозных орденов. Все пытались своею истиной заслониться от неизбежности. Одни истово поклонялись огню, другие – тьме, индийские гимнософисты блуждали нагими, неподвижным взором уставясь на слепящее солнце. Все страстно боролись с собственной сутью. То, что мы делаем и сегодня. Поэтому – так от себя устаешь. Ты начинаешь с любви к себе, кончаешь плохо скрытой враждой. «Я – всегда ненавистно», – сказал Паскаль. Даже он изнемог в этой борьбе. Впрочем, так и должно было быть. Устоять способны только посредственности. Они спасаются самодовольством. Но если ты Паскаль и каждое утро – каждое утро! – должен, проснувшись, отвечать на неотступные вопросы, можно проклясть себя самого. Впрочем, это редкий пример. Человечество – всегда в оппозиции. К природе вещей. Просто к природе. К природе общественного порядка. Но почти никогда – к своей природе, к своему бесподобному естеству.

«Прикажут – завтра же буду акушером», – сказал вдохновенный Нестор Кукольник. Сия поэтическая готовность вдохновляла не одно поколение. «Когда страна быть прикажет акушером, то акушером становится любой». И в первую очередь – поэт.

«Размышлять о смерти – значит размышлять о свободе» – каково было Монтеню в этом признаться! Пока ты жив, нечего мечтать о свободе, даже и мысль не свободна! (Январь 1983 г.)

Хотел получить бессмертие, как путевку в санаторий.

Экономим электричество – живем в свете решений.

Интерлюдия

Хорошо помню профессора Михаила Морозова, знаменитого серовского «Мику Морозова». Ах, vie chienne, что ты делаешь с нами?! Знал бы Серов, что из прелестного одухотворенного ребенка, которым и по сию пору мы любуемся в Третьяковке, выйдет такой опухший, обрюзгший, с растрепанными пепельно-сизыми клочьями на дынеобразной голове, шумный неопрятный старик. Случалось обедать с ним в Доме актера. Он вдохновенно лицедействовал, со вкусом играл в «большое дитя», в существо не от мира сего, в непосредственность. Был колоритен – в той запуганной, стремившейся быть безликой среде конца сороковых годов он, несомненно, выделялся.

К чему мы только ни привыкаем! Терпение превосходит возможности.

Чтобы быть творчески продуктивной, жизнь должна быть однообразной.

Можно произносить речи, писать статьи, принимать декларации о бесчеловечности термоядерной смерти, о близящейся мировой катастрофе, а можно сказать о ней, как Твардовский: «Нам-то она не гроза: пожили, водочки попили, Будет уже за глаза… Жаль, вроде песни той – деточек, Мальчиков наших да девочек, всей неоглядной красы… Ранних весенних веточек В капельках первой росы…»

Бороться за свободу – большая неволя. Не меньшая, чем сама свобода.

Смутный язык философии придает ей вес, так же как смутная речь поэзии добавляет ей магии. Читателю лишь остается внушить себе уважительное доверие к невразумительному.

Программа «Время». Выступает корреспондент ТВ в Испании. Выступает на фоне ветряных мельниц. «Здесь в Ламанче, на родине Дон-Кихота, крестьяне до сих пор неграмотны, как Санчо Панса. Поэтому все они голосуют за социалистов и коммунистов». (11.6.83)

Любое достоинство теряет прелесть, если природа отказала во вкусе.

Стоицизм – уже протест. Стоическое поведение – уже вызов.

Гете, в отличие от Шиллера, и в своей поэзии концептуален, рассудителен, аналитичен. Недаром он боялся печали, утверждал, что в ней есть зерно безумия – не посягнула б она на разум! Он запретил себе оплакать кончину единственного сына. Только на самом излете жизни он разрешил себе горький вздох: «Подожди немного, Отдохнешь и ты». И все-таки, если Гегель прав и ничто великое не свершилось без страсти, то нам остается лишь гадать, каких неимоверных усилий стоило веймарскому министру его неприступное олимпийство.

Важно только признание современников – так полагали древние римляне, так думают нынешние честолюбцы. Мысли о справедливых потомках – из тех же утешительных средств, что и мысли о суициде в бессонницу. Они снимают сверхнапряжение. В конце концов, что такое сон, если не маленькое самоубийство?