Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Секрет настоящей комедийной реплики – сочетание гиперболы и покоя (Гоголь). Сочетание подводной глубины и покоя (Чехов). Покой – примета чемпионского класса.

Островский терпеть не мог красивых мужчин. Всегда выводил их как бессердечных, не знающих жалости нарциссов. То это Дульчин, то Паратов, то Окаемов – последняя пьеса так и названа «Красавец-мужчина». Красавец! – ненавистное слово, а в этой драме так даже бранное. Возможно, это идет оттого, что сам он был рыхл, одутловат, грузен, весьма неказист собою. При всей своей славе не смог увлечь отвергнувшую его Никулину, которую он любил без памяти. Смазливый купеческий сын Соколов увел его радость, его судьбу. Осталось сводить с разлучником счеты – на бумаге. Что он и делал. И все ж сквозь досаду, боль и обиду, сквозь эту стойкую неприязнь чувствуешь его восхищение этими дерзкими счастливцами, их обликом, статью, победоносностью, их уверенностью в себе.

Только литературные люди судят не по делам – по словам. Все прочие – бихевиористы.

Аристотель говорил не об истине, всего – о «грубом наброске истины». Давно же он понял, что лишь о наброске только и можно говорить, когда берешься определить ее.

Пустота сохраняет надежду, но пустыня – безнадежна.

Контролируемый порыв – суровая творческая задача и вечная творческая мука.

Как мы беспечно пренебрегаем гигиеной нашей духовной жизни. Думаем не так, не о том. Мыслим неряшливо и невнятно. Даже книги читаем не те, что нужно.

Добрый враг лучше злого друга.

Знаменитая формула Шопенгауэра о том, что ясность изложения исходит из ясности мысли, так и осталась неуслышанной (хотя и никем не опровергнутой). Возможно, намеренно неуслышанной. Особенно к ней невосприимчива каждая новая генерация в период своего утверждения. Она в это время буквально исходит стремлением к эзотеричности и умилительной гордыней – «немногим дано меня понять!»

Между тем прагматическая эволюция общества, уставшего от лабиринтов духа, востребовала новых мыслителей, которые перевели философию с ее инфернального санскрита на точный и трезвый язык итогов. Вскоре выяснилось – Сальвадор де Мадарьяга, Ортега-и-Гасет, Сантаяна и, естественно, Сэмюэль Хантингтон отлично проделали эту работу.

«Нужно быть новым, не будучи странным», – писал Вольтер. Нужно быть Вольтером, чтоб так думать и чтобы так сказать. Столько молодых честолюбцев лишь усмехаются про себя: будешь выглядеть странным, будешь принят за нового.

Всякое мессианство комично и величественно одновременно. Важно, какое определение стоит первым – большой талант редко избегает соблазна вещать молитвенно внемлющим людям. Но Чехов от него уберегся, а это могло бы произойти, если бы южный темперамент воспринял северную величавость (именно так и случилось с Гоголем, когда его покорил Петербург). Чеховская стихия – лирическая. Недаром он не оставил романов, больших полотен и эпопей. Эпос – суд, изрекающий приговор, лирика – это почти всегда последнее слово подсудимого.

Очень возможно, что эвристика с ее сильным игровым элементом родилась в эмоциональном регистре от пресыщения научным анализом и раздражения на него. Своеобразный бунт интуиции, бунт наших творческих потенций против фундаментального академизма, при этом – на его территории и, больше того, в его одеждах.

Даровитые – трудятся, бездарные – борются.

Куда ни кинь, профетические наклонности таят в себе нечто демоническое. И столько демонов хотело быть пастырями. Гоголь, Достоевский, Леонтьев. Не говорю уж о христолюбивом Розанове. Сначала проповедь смирения, потом – великие инквизиторы.

В дни своей юности Тувим дал такое газетное объявление: «Могу давать уроки английского, французского и латыни. Методика проверенная. Но не хочу».

Данте на флорентийской фреске Джотто – сожженное временем лицо человека «на полпути земного бытия».

Один завел себе строгий фасад – вызывающая порядочность. Другой добавил легких грешков – для утепления своего образа. Бывают заплатки от неприхотливости, бывают заплатки для щегольства. У каждого свой гардероб для выхода на люди.

Литературно-цитатно взирал на алый луч пурпурного заката.

Неинтересно писать женщине о ее склонности к полиандрии (попросту говоря, многомужеству). Но начать письмо непостоянному гею словами: «Почтенный полиандр!» – в этом, бесспорно, что-то есть.

Урок Розанова – остаться художником, отказавшись от всякого беллетризма. Ренато Поджоли это назвал «эквивалентом художественной психологии».

Венгеров дотошно подсчитал, сколько дней Гоголь провел в русской провинции, и был потрясен – около пятидесяти. Что может сравниться с восприимчивостью гениального человека? Тут свой – стремительный – путь к познанию.