Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

В этом строе – вся суть, главный секрет! Помню, что, приступив к «Медной бабушке», я должен был одолеть искушение архаизировать речь героев, что сразу отдалило бы их и отразилось бы на соучастии, но я попытался воссоздать интонацию. Достаточно произнести вслух «Пушкина письмо попало к царю», вместо «Письмо Пушкина попало к царю» и различие становится ясным. В музыке речи время живет долговечнее, чем в самой речи. Всем понятно желание литератора и уж тем более драматурга ввести в свой текст сегодняшний звон, передать языковой облик эпохи. К тому же владение сленгом издавна свидетельствует о знании жизни. Но литераторам стоит помнить, что жизнь жаргона весьма коротка, имеет очерченные границы. Увы, он выпадает в осадок, не удерживается ни в языке, ни в словесности. Жизнь его пролетает стремительно. Иной раз проходит всего ничего, а он уже совсем непонятен. Как иностранный. Нужен словарь. Поэт восемнадцатого столетия назвал «шпынством» ту болтовню, которую мы окрестили «трепом». Но если бы скороговорка века жила хоть век! Пробегает пять лет, и те же самые понятия находят себе других фаворитов. Вчера мы «уделывались» от восторга, сегодня «тащимся» от него, вчера мы предлагали: «оттянемся», сегодня мы зовем «оторваться». Завтра придут другие фишки, другие занятные этикетки. Можно ли довериться моде? Ничего нет более опрометчивого. С нею становишься старомодным гораздо быстрее, чем без нее. Замечательный лексикатор Чехов в общем-то был равнодушен к сленгу. Ни разу не написал «тараканиться» (тогда это сверхпопулярное слово соответствовало современному «трахаться» – без этого термина мы шагу не ступим). Предпочитал надежный словарь, не слишком подверженный переменам. Точность времени у него возникает не от той или другой этикетки, а от протяженности фразы, от мелодики, от очередности слов. Впрочем, еще Александр Сергеевич, как всегда, безошибочно чувствовал короткий век лихого словечка. «Писать единственно языком разговорным – значит не знать языка», – так сказал он.

Наверное, всякий сленг возникает и от тоски по эгалитарности, и от желания приручить действительность, исходно таящую угрозу. Пилоты зовут самолет бортом. Прежде чем своенравная машина решит, приземляться ей или нет, они приземляют само понятие.

Но это опрощение речи решает локальную задачу – жизнь человеческого духа слишком сложна и многомерна. Словесность любит смешение красок. Желтый цвет, наложившись на синий, дает зеленый – такое открытие, каким бы маленьким оно ни было, поддерживает в тебе надежду прорваться, как говорят французы, «за оболочку языка». Кто обожжен санскритским напутствием «уметь видеть звук и слышать краски», тот будет всматриваться и вслушиваться, нащупывать связь смысла со звуком.

Телепередача «От всей души». Ведущая – женщина с правильными чертами лица, с приклеенной намертво улыбкой, исполненной всеведения и всепонимания, воздает должное труженикам деревни. Официозная фальшь в каждой нотке ее отлично артикулированного голоса. Фальшь нестерпимая, невыносимая – лишь собеседники ее не слышат.

В годы Сталина в покорности было нечто истовое, оттого она была эффективной. Покоренные испытывали удовлетворение.

Свадебный генерал компании – писатель. Нового человека предупреждают: приедет Иван Петрович, писатель. Когда он является, его встречают с почетом. Знает себе цену, солидно помалкивает. Что он написал – никому не ведомо. (Позднейший комментарий: Было же время! Людей этой странной, почти противоестественной профессии – уважали!)

Дураки всегда требуют, чтобы их воспринимали всерьез. Тем более этого требует мир. Недаром же Босуэлл сказал, что мир – это «один большой дурак».

Выходишь на улицу, дышишь студеным апокалиптическим воздухом. (Комментарий, сделанный в 1990-х: В который раз забегаю вперед и опережаю события.)

«Нет человека – нет проблемы», – говаривал Сталин. Он уже подходил к выношенной конечной формуле: «Нет человечества – нет проблем». Планетарная братская могила – это ведь и есть бесклассовое общество. Не повезло – ушел на пороге открытия.

Слабый делает то, что от него хотят. Сильный – то, чего от него ждут. Умный – то, что считает нужным. Мудрый – то, чего хочет он сам.

«Человек – ничто, труд – это все», – так уверял Флобер Жорж Санд. Впечатляющее напутствие. Особенно для страстотерпцев словесности. «Есть блуд труда, и он у нас в крови», – скажет почти через век Мандельштам. Но всякий литератор однажды вдруг спрашивает себя самого: «А реальна ли моя жизнь?» Однако уже ничто не меняется. Жернов по-прежнему перемалывает отпущенные часы и дни. Только с возрастом он ослабляет хватку. Талант начинается с продуктивности, утверждается – самоограничением. В молодости командует страсть, зрелость – это господство стиля. И в литературе и в жизни.

Стилисты везде элита цеха. Гранильщики и ювелиры – аристократия ремесленников, лекальщики – рабочая гвардия. Люди решающего штриха. То же относится и к писателю. «Писать умеют подмастерья, вычеркивают – мастера».