Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Однако тут есть своя опасность. Чем он уверенней в выборе средств, чем он изящней и экономней, чем он бестрепетнее вычеркивает (для этого нужно твердое сердце, тяжко расстаться с тем, что твое), тем сильней искушение умолчания. Ибо одно дело – не солгать, и совсем другое – сказать правду. Можно с грацией обойти углы, и все же надо идти на предмет. Это и есть конечная мудрость, которая редко в ладу с умом.

Что вовсе не должно удивлять. Ум подмечает ограниченность мудрости в пространстве, мудрость же понимает ограниченность ума во времени. Недаром талантливые люди так часто ведут себя неумно с точки зрения их современников. Не умеют овладеть повседневностью.

Кстати, Томас Манн убежден: «Кто живет трудно, должен жить хорошо». Это, можно сказать, вечный искус художника, вечный писательский конфликт. Как примирить и гармонизировать почти исключающие друг друга стремления – жить хорошо и писать хорошо?

«Кто живет трудно, должен жить хорошо» – эти слова Томас Манн вложил в уста фараону Эхнатону, но, быть может, sit venia verba, это было подсознательным оправданием своей надежной жизнеустроенности с юных лет, с первого дня своего во всех отношениях отменного брака. «Да, я благоденствую, но мои бдения за письменным столом, мои десять томов дают мне на это законное право». Когда его невезучий старший брат Генрих уехал в коммунистическую Германию, где ему предложили президентствовать в Академии наук, Томас был рад: «Он будет богат и почитаем». Эхнатон Эхнатоном, но это скорее немецкий, западный взгляд на вещи. Возможно, что он вполне разумен. Мы, однако ж, идем своим путем. На нашей всегда мятущейся родине даже материальный достаток не гарантировал писателю того, что он будет «жить хорошо». Алексей Константинович Толстой, богач и красавец, был несчастлив. Тоска точила сильнее болезни. И он ли один? История наша богата печальными биографиями. Отечественные паладины мысли обычно обрекали себя на страдальческий и недолгий век.

А вот французские интеллектуалы, как правило, стойкие долгожители. Алеви жил девяносто лет, Марсель Жуандо – около ста, Поль Леото – восемьдесят четыре. Слегка подкачал другой Поль – Валери. Он прожил на десять годков меньше. Хорошо заниматься игрой ума в комфортабельной обстановке.

Ах, эта больная, старая тема, словно преследующая меня! Прочел у хорошего писателя: «России повезло с Петром». Эгоистический взгляд потомков. Зато чарующий объективностью, свободный от моего «эмоционального взгляда на прошлое», о котором уже довелось поминать, которым я наградил своего историка в «Старой рукописи». Да, повезло! Уж такое везенье моей страны – шагу не сделаешь без героя. Само собой – вздернул на дыбы, окно прорубил и прочие подвиги. Никто и не вспомнит, что славный царь сам обезглавливал стрельцов, сына убил, смертей не считал. Читаешь черновики Толстого, то, что он пишет о славном царе, о том, что с него-то и «начинаются… ужасы русской истории», о том, как «беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса зверь четверть столетия губит людей… распутничает, мужеложствует… сам, забавляясь, рубит головы, разоряет Россию, казнит сына… и не только не понимают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников ему», – читаешь и с содроганием думаешь: пройдет еще десять-двадцать лет, уйдем мы, все видевшие и помнившие, и высоколобые дегенераты, ублюдки, тоскующие по деспотии, начнут проявлять свою объективность, отменное «чувство историзма», безукоризненную способность «диалектически оценить ту или иную фигуру» и воздадут должное Сталину, рядом с которым Петр Первый – инок-послушник, Жан-Жак Руссо.

Когда позиция «над схваткой» диктуется не душевной потребностью, а некими соображениями, она столь же естественно сходит на нет, сколь искусственно была зачата.

Талант неожиданно взбунтовался: не пожелал быть братом краткости.

Да, дым отечества нам сладок и приятен, но на беду нет дыма без огня.

Есть мода на мысли, на образ мыслей, на образ жизни, на правила поведения и на условия игры, на темперамент, на хладнокровие, на стыдливость и на порочность – на весь скоропортящийся товар, однажды предложенный нашему брату.

Блажен не начавший дело, но кончивший его – «не начный, но скончавай».