Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Наверняка академистам Герцен казался дилетантом, публицистом, автором прокламаций. Однако выжить в борьбе со временем удается лишь темпераментной мысли. Фригидная мысль обречена при любой оснащенности и при самых уважаемых рекомендациях. Надо сказать, что таланту Герцена помогали его нацеленность и влюбчивость («неуимчивый» – говорила о Пушкине няня Арина Родионовна). Они сообщали его перу и порох и особую прелесть.

Всегда тревожило ощущение, что Бог и Религия не взаимосвязаны. Да вот и буддизм – религия без Бога.

Разумный писатель понимает необходимость уединения, серьезный – обнаруживает к нему способность, настоящий – испытывает в нем потребность.

Как только не звали славянофилов! Герцен – «славянобесами», Белый – западниками в дурном смысле слова. Более всех отличился Белинский. Он обозвал их «славянопёрдами».

Герцен, однако же, сознавал, что и сам не свободен от сходных томлений. Где революционность, там зародыш этого чувства. В двадцатом веке, когда инстинкт был поставлен на службу политическим целям, все революционные партии неукоснительно прибегают к развязыванию национальной стихии. Без этой подпитки национализмом они, в конце концов, выдыхаются. Метаморфоза исходно заложена в идее равенства, не уживающейся с соседствующей идеей свободы, в своей основе индивидуалистической и, значит, не склонной к эгалитарности, в том числе по признаку общего этноса. Зато воинствующие социалисты почти закодированно приходят к национал-социализму. (Февраль 1983 г.)

Это был человек, который, поймав, почти вынудив, кислое одобрение, приходит в необычайный экстаз. Вспоминаешь гоголевские слова: «Уж он получает рысь и бодрится».

Не мог я полюбить вторую часть «Фауста» с ее плоским «прогрессивным» итогом, с этим гимном мелиорации. Вот когда Гете подвела его приверженность концептуальности.

История человечества – это история любви – миллиарды ночей, клятв и зачатий.

Важна исходная установка. Можно привыкнуть быть даже праведником. Рескин справедливо заметил, что «говорить правду – как хорошо писать. И то и другое приходит с практикой».

Его манера общения была в высшей степени странной – о чем бы ни говорил, все похохатывал. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Вспомнил об этом оригинале, когда смотрел телепередачи Радзинского. Его то и дело душит смех. Даже когда он излагает историю злодеяний Сталина.)

Сама Церковь и подняла авторитет Сатаны. Из пакостника и соблазнителя («бес попутал») он вырос в Князя Тьмы. Очевидно, то было необходимо во имя авторитета Господа – надо было оказаться могущественней не проходимца, а исполина.

Творчество – своеобразный экзорсизм: изгоняешь из себя дьявола, не дающего ни днем, ни ночью покоя. «И впускаешь в себя Бога», – добавил бы возвышенный автор, отягощенный самоуважением. (Сентенция из благоговейного цикла «Он разговаривает с Богом».)

Русский реакционный размах без американской деловитости.

День, в который я не пишу, кажется мне бессмысленным днем. Воспринимаешь его похищенным у отпущенного тебе срока. Но ведь это же почти сумасшествие!

Квиетизм не столько отношение к миру, сколько мечта об отношении к миру. Скорее всего, недостижимая для нашего суетного, беспокойного духа.

«Ecrasez l’infаme!» – призыв Вольтера «раздавить гадину» имел основания, особенно после процесса Калласа. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Нынче брезгливые интеллигенты открещиваются от этих слов. Поэтому мы и обошлись без своего «суда в Нюрнберге», поэтому нам еще предстоит пережить отечественный нацизм.)

Манн справедливо утверждал, что недостаточно буквально «перевести слова «демократия» двусмысленным словом «народовластие», которое может означать и власть черни, а это может означать и фашизм». Демократия по Манну – это общество, воодушевленное чувством и сознанием человеческого достоинства.

Профессия – представитель. Представляет что-то и кого-то, но ничего не представляет собой.

И длительный протяженный сюжет, сочиненный или досочиненный, и почти мгновенная ситуация, тесно связанная с жизнью, схожи тем, что способны задышать только через посредство характеров.

Посредственный драматург боится монолога, хороший – понимает его громадные возможности.

Сколь по-домашнему жила Европа еще в восемнадцатом столетии! История сестры Бомарше Лизетты, которую обманул испанский дворянин Хосе Клавихо, была достоянием всех столиц, а Гете даже написал драму «Клавихо», где вывел соблазнителя, сестру и брата – всех под их собственными именами и фамилиями. Международная коммуналка!