Железный начдив Азин. Между красными и белыми

Гражданская война – это, прежде всего, внутригосударственный конфликт, в котором брат идёт против брата. Своего рода – семейная ссора, пусть с кровью и смертью. Другое дело – война как межнациональный конфликт, когда твоё Отечество топчет сапог чужеземца. И, ворвавшись в твой дом, тот же самый сапог по-хозяйски расхаживает в нём, растаптывая малых детей и стариков. Так было в Отечественную войну 1812 года, то же повторилось и в Великую Отечественную. Без всяких там переносных смыслов – топтали, унижали, терзали, убивали! А за «тиграми» и «пантерами», позади солдатских цепей, как обычно бывает, плелись шакалы – те самые шкурники, прятавшиеся за личиной «униженных и оскорблённых». Я о предателях, если не ясно, воевавших в форме чужеземной армии со своим народом. А потому мой вердикт, пусть и суров, зато честен: в Великую Отечественную в одних рядах с захватчиками воевали только шкурники, но никак не освободители от сталинской диктатуры. С захватчиками не освобождают, с ними – захватывают. Вот и вся правда…

Как всё сложно, вздохнёт кто-то. Ошибаетесь, всё очень просто: генерал Деникин, адмирал Старк и сотни эмигрировавших русских генералов, офицеров и солдат, не запятнавших свою честь добровольным поеданием вражеской похлёбки, – вот они не захватчики и не шкурники; зато семёновы, красновы и прочие шкуро-власовцы… догадайтесь сами. Есть вопросы, при ответе на которые не бывает «или-или»…

Так вот, в тот день, когда эмигрант Голубинцев напялил на себя фашистский мундир с корявой свастикой и орлом, блистательный русский генерал перестал существовать, превратившись в очередного гитлеровского выкормыша нацистской закваски.

А теперь скажите мне, пожалуйста, как мы должны оценивать уровень правдоподобности «мемуаров» гитлеровца, увидевших свет в 1959 году, в славном баварском городишке Мюнхене, – бывшей цитадели всяких ремов, герингов и гиммлеров? Правильно: довольно скептически. А если проще, то побеждённый никогда не прощает победителей, и вряд ли в бочке с дёгтем «мемуариста» могла отыскаться хотя бы ложечка мёда. Уж таковы правила жанра.

На мой взгляд, г-н Голубинцев, рассказывая об Азине, был неискренен. По крайней мере, две последние строчки его воспоминаний о начдиве подтверждают, что белогвардеец сорвался. Слишком ещё свежи и болезненны были шрамы войны (считается, что свои мемуары Голубинцев начал писать в двадцатые годы). Поэтому, описывая кончину Азина, генерал не мог удержаться и накарябал: «О дальнейшей судьбе Азина мне не известно, но мне рассказывали, что в районе Новороссийска Азин сделал попытку бежать к красным, но был застрелен во время бегства, где-то между вагонами, казаками охраны штаба».

Уверен, это, последнее, наглая ложь. Хотя бы потому, что даже беспристрастным взглядом можно разглядеть надуманность. Желание автора мемуаров измазать саму память о ненавистном командире Красной армии налицо. Он попытался показать, что начдив на самом деле оказался трусливым хлюпиком, которого даже убивали, как убивают крыс: «где-то между вагонами», убегающим, жалким, никчемным… И этот обман коллаборациониста угадывается за версту.

Уверен и в другом: когда в конце пятидесятых вышли эти «мемуары» окончательно утерявшего берега русофоба, он был доволен. Из-за океана можно было безопасно брызгать слюной…

* * *

«От 8. 12. 2011 г. № 150

Уважаемый Виктор Николаевич!

На Ваше письмо… сообщаем следующее:

Действительно, Азин Владимир (Вольдемар) Мартинович погиб в феврале 1920 года от рук белогвардейцев на территории станицы Тихорецкой, ныне станицы Фастовецкой Тихорецкого района, где размещался штаб контрразведки. Азин В. М., командир 28‐й Железной дивизии, похоронен на кладбище ст. Фастовецкой, могила располагается в центре кладбища, недалеко от входа, хорошо видна, на могиле установлена памятная плита.

Директор музея Г. Петрушенко».

И вот я уже в Тихорецке.

Скажу откровенно: для меня все эти понятия долгое время были малопонятны – Тихорецк, станица Тихорецкая, станция Тихорецкая, станица Фастовецкая… Так вот, всё это – не одно и то же, как иногда указывается во всемирной паутине. И в то же время – почти одно целое.