Женщины в России, 1700–2000

…он вызвал меня вдруг ночью и вот: «Садитесь, нам поговорить надо». Я говорю: «Я вас слушаю, товарищ майор». Не сажусь. Он расстилает себе шинель… прохладно было. «Садитесь на шинель». Я говорю: «Да я постою». — «Нет-нет-нет, вы садитесь!» Ну, я не имела права ослушаться, я еще тогда была в младшем звании. Он майор тогда был. Я села на краешек. Он стал ко мне подвигаться. Подвигался, подвигался — потом хлоп! И руку под юбку [там же: 199].

Другие приклеивали женщине, вступившей в половую связь, уничижительный ярлык ППЖ («походно-полевая жена»). На мужчин подобных ярлыков не вешали.

Гендерный аспект Второй мировой войны

Хотя гендер и не защищал от тягот войны, он служил мощным инструментом пропаганды. Во время войны писатели и пропагандисты (грань между ними часто была неразличима) не только опирались на гендерные стереотипы, сложившиеся к концу 30-х годов, но и утрировали их, призывая оба пола отдать все силы для отпора врагу. Женщин представляли в первую очередь как матерей. Известный плакат военного времени — изображение огромной женщины, призывающей советских граждан на войну, под названием «Родина-мать зовет», иллюстрирует эту тенденцию. «Мы всегда представляем себе Родину женщиной, матерью… И после боя, утирая лицо, черное от дыма, боец думает о жене, о матери, о милой, о Родине», — писал журналист Илья Эренбург[274]. Точно так же пропаганда подчеркивала отношения женщин с мужчинами, даже когда женщины занимались «неженской» работой, например в военной промышленности. Особенно в первые дни военная работа женщин изображалась как их особый долг перед мужчинами на фронте, словно отношение женщины к нации можно было показать лишь опосредованно — через отношение к мужчине, иначе оно оставалось чем-то неосязаемым. «Пока героические красноармейцы бесстрашно сражаются с вероломным и коварным врагом, женщины и девушки занимают место братьев, мужей, отцов, ушедших в армию». Пресса военного времени, с одной стороны, представляла дело так, будто женщины-трактористки, слесари и шахтерки взялись за эту работу прежде всего из-за своей связи с мужчинами, сражающимися на фронте. С другой стороны, феминизированные женщины становились воплощением дома и семьи, ради которых мужчины рисковали жизнью.

Акцент на женственности был повсеместным. Хава Волович, «крепостная актриса» в трудовом лагере во время войны, возмущалась тем, что ей приходится изображать «положительных героинь» в то время, когда люди терпят такие лишения. Она должна была играть не крестьянок, тянущих плуг, не реальность, а «очень жизнерадостных… благоденствующих офицерских жен в кудряшках. Я не узнавала довоенных героинь в простых платьях и с коротко подстриженными волосами», — писала она [Волович 1989: 484]. Женственность волновала даже тех женщин, что уходили на фронт. Женщины-волонтерки плакали, когда военный парикмахер отрезал им косы. Они укладывали друг другу волосы в бане. Они чернили брови и даже на передовой не расставались с зеркальцами. В общем, всеми силами старались «оставаться женщинами», по выражению одной из них. «Я очень боялась, что если меня убьют, то я буду некрасиво выглядеть», — признавалась медик Ольга Васильевна[275]. Акцент на материнской роли женщины также сказывался на самооценке женщин-бойцов. Как говорила Вера Давыдова, волонтерка, четыре года пробывшая партизанкой в тылу врага:

…хотя, конечно, война — это не женская работа. Вот мужчина превращал ее в работу. А женщина не могла приспособиться к этой работе, несмотря на свою выносливость, во много раз превосходящую мужскую, несмотря на свою способность к адаптации, более гибкую, чем у мужчин, потому что она мать, она должна защитить, сохранить ребенка, природа это учла [Алексиевич 1988: 61].