Жигалов и Балатон. Последний удар «пантеры»

Часть бойцов, пользуясь суматохой и наступающими сумерками, сумели добежать до ближайшего леска. Потом эсэсовцы ходили и добивали раненых, добили и Магазинщикова, а над лежащим в окопе Лехой остановился один, огромного роста, в камуфляжной куртке, поднял винтовку, но в последний момент передумал или пожалел патрон, перешагнул окоп и пошел дальше.

Командующий фронтом не спал уже почти двое суток. Положение было тяжелым, но кажется, противник начал выдыхаться. Силами трех армий танки удалось остановить, но прорыв был глубоким, от десяти, местами до сорока километров. Фронт нес невосполнимые потери. Для того, чтобы локализовать этот прорыв, уйдет неделя, а может и больше, а ставка уже сейчас требует готовить наступление на Вену.

Постучал адъютант.

– Товарищ командующий, генерал Ермолаев прибыл.

– Заходите, генерал!

– Товарищ командующий, – докладывал Ермолаев, – в тылу у немцев, в районе высоты двенадцать тире ноль семь, в сорока километрах южнее города Секешфехервар, уже около двух часов идет ожесточенный бой.

– Откуда стало известно?

– Артиллерийская разведка доложила, множественные разрывы снарядов и огромное зарево.

Командующий подошел к карте.

– Видимо, какая-то часть оказалась в тылу у противника и теперь ведет бой. Хотя я с трудом представляю себе, как можно было уцелеть после такого стального утюга, который прошелся там. Кто там держал оборону, генерал?

– Это позиции девятнадцать сорок седьмого ИПТАПа армейского подчинения, – ответил Ермолаев.

– Ваши бойцы?

– Так точно, многих знаю лично.

Командующий прошелся по кабинету.

– А знаете, что, генерал, орлы ваши похоже по обозникам бьют. Давайте-ка всю вашу дальнобойную артиллерию и еще два полка «катюш» из резерва фронта, я сейчас распоряжусь, и жахните так, чтоб к утру там ни то чтоб живого, чтоб мертвого никого не осталось. А зарево – это отличный ориентир!

– Есть, товарищ командующий, – взял под козырек Ермолаев, – разрешите выполнять?

– Действуйте, мне докладывать каждые полчаса.

ЛЕХА МАКАРЫЧЕВ

День Победы Леха Макар встретил в госпитале в Венгрии, нельзя сказать, что это событие стало неожиданностью. Все прекрасно понимали, что это наступит вот-вот. Каждый день слушали сводки Совинформбюро, да и «тряпочный» солдатский телефон работал на высшем уровне, телефонисты, шофёры, почтальоны были отличными разносчиками более-менее правдивой информации.

И все-таки когда он настал, этот день, то оказалось, что люди к нему не были готовы. Сначала был шок, даже легкое оцепенение, потом началось ликование, безудержное, почти дикое, необузданное, такое, какое невозможно организовать или остановить. Стреляли вверх санитары из госпитальной команды и те, кто оказался на территории госпиталя по каким-либо делам, откуда-то появились пистолеты и у выздоравливающих офицеров.

Люди обнимали друг друга, целовались. Потом было много спирта и венгерского вина, а еще были слезы, много слез. Плакали от радости, что закончились эти страшные четыре года, и от горя, потому что потеряли за эти годы самых дорогих для себя людей, отца или сына, боевых товарищей своих. Кто-то потерял семью и дом свой, а теперь ему некуда было возвращаться. Другие стали порождением войны, и кроме как воевать, ничего не умели. Их пугала неизвестность, их среда была здесь, им было хорошо и комфортно в мае сорок пятого.

Леха планов никаких не строил, он просто знал, что будет делать. Его должны были уволить в ближайшее время, и не потому что он ранен или контужен, просто срочную службу, положенные три года, он отслужил еще до войны.

Отсюда, из госпиталя, едва оклемавшись, Леха написал матери письмо, но было поздно, она уже получила похоронку и сразу слегла, а через десять дней умерла, не перенеся гибели единственного сына. Отец погиб еще в гражданскую. На его письмо ответила соседка, так что дома его никто не ждал. Да он туда и не поедет, разве что могиле матери поклониться. Это будет потом, а пока его никак не хотели выписывать из госпиталя. Раны его уже затянулись, а вот последствия контузии проходили медленно. Врач сказал, что нужно больше двигаться, имея в виду прогулки по парку. Леха понял по-своему, уходил к прачечной и рубил там дрова, до боли в спине, в руках, отдыхал и снова рубил, к великой радости приставленного к этому дому пожилого санитара.

– Давай, давай, Ляксей, – попыхивал тот самокруткой, – кровь разгонять тебе надо, чтоб не застаивалась. Опосля контузии твои руки да ноги забыли, чего им делать надо, вот ты им и напоминай.