Житие святого Северина

Учти на будущее — большое войско может сожрать само себя, если его противник сумеет ему в этом помочь, если заранее позаботиться об этом… Поэтому Аларих постепенно снижал требования: сначала он требовал обе Венетии, Далмацию и Норик, то есть ключевую к обеим империям местность, что указывает на его стратегические способности, но одновременно — на то, что он слишком уж низко оценивал римлян — такое ему отдать было абсолютно немыслимо, даже самым безнадёжным тупицам это было ясно. В конце концов он просил уже только Норик, но и в этом ему было отказано. Тогда он попытался противопоставить Гонорию своего ставленника Приска Аттала, но тот оказался очень ненадёжным слугой варвара-арианина (порой и такая вот болезненная нелюбовь к инородцу-иноверцу идёт на пользу). Если бы те, кому это положено, параллельно с переговорами готовили вооружённые силы империи!.. Но ведь никому из хороших командиров веры не было — они были из стилихоновцев, а кое-кто и с Аларихом вместе служил общему господину. Этого хватало, чтобы их всех подозревать в возможной измене. А тупые солдафоны из отступившихся некогда от Стилихона просто не имели мозгов и подготовиться не смогли. И, в конце концов, когда вестготы были доведены до необходимости применить силу в полную меру — они смели с пути к Риму всех, кто неумело пытался защищаться, а умные, но опальные плюнули на эту не верящую им власть и увели своих солдат в сторону от вестготского тарана, всё сметавшего на пути своём. Рим был осаждён на этот раз вмёртвую — Аларих твердо решил не отступать. Доведённый голодом до отчаяния город в конце концов был взят — ворота открыли рабы — и разграблен, но империя не была уничтожена, об этом Аларих и не думал. Уразумев, что «ворота» империи ему всё же не дадут, как бы худо ни пришлось, он стал требовать уже не как федерат, а как завоеватель какие-нибудь богатые и безопасные стратегически территории для поселения своего народа. Пока шли переговоры, он поглядывал в сторону плодородной и удалённой в самый дальний конец Римского Мира Африки и даже немалый флот подготовил. Но флот разметала буря, а сам он вскоре умер, что несколько напугало его преемников, и они довольствовались землями в южной Галлии, где и возникло первое варварское королевство на римских землях. А в Африку вскоре вторглись вандалы с аланами, бежавшие от слишком опасного соседства с вестготами через Испанию и пролив Мелькарта. Юг Испании, где они несколько задержались, с тех пор зовут Вандалусия или Андалусия… Свевы обосновались в Астурии, бургунды тоже начали захватывать часть Галлии по Роне, с севера насели на Галлию франки, создавшие к тому времени сильный племенной союз, а в покинутую римскими легионами Британию вторглись англы, саксы, юты и фризы. Правда, британцы их пока сдерживают, но боюсь, что уже из последних сил… Дорого обошлась империи смерть Стилихона…

В это время и начинает восходить звезда Аэция — римлянина с повадками даже не варвара, а… ну как бы это сказать точнее… Пожалуй, можно назвать душой человека совокупность его качеств, черт его характера, морали его, всех внутренних устоев его личности. Устои же эти создаёт породившее его общество, та его часть, где он родился и вырос. Так вот — Аэций вырос двуногим зверем, ладно хоть — не шакалом или волком, а скорее — тигром, не по своей вине. Родился он в семье магистра конницы Гауденция, отвагой и разумом привлекшего некогда благосклонное внимание Стилихона. Именно поэтому, когда вестготы уходили из поверженной Италии, в число заложников был включён Аэций — власти старались отделаться от сына опасного человека и одновременно поставить отца в зависимость от себя. Не успел юноша перевести дыхание, вернувшись от вестготов, как снова был направлен заложником — на этот раз к гуннам. Годы провёл он вне римского общества, причём среди победоносных врагов его. Так что не приходится удивляться, что римская этика и мораль, в ту пору уже крайне ослабленные, не уцелели в его душе и что воспринятое им у вестготов было также вытеснено и убито в нем у гуннов. Но и гуннское тоже погибло — видимо, получилось нечто вроде встречного пала, которым, я читал, встречают степной или лесной пожар, чтобы две сходящиеся стены пламени сожрали всё, могущее гореть, и осели, утратив пищу. Так и все три кодекса нравов, этики, чести, попавшие в его душу, исчезли, выжгли друг друга.