Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

Выписка из протокола заседания Политбюро ЦК РКП(б) по вопросу включения в состав ЦК Помгол обновленческого епископа Антонина (Грановского). 12 апреля 1922

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 271. Л. 42]

Фактически изъятие теперь проводилось без какого-либо согласования с верующими, принимая форму военных операций. Но даже для Троцкого в конце апреля становится ясным, что обрести «несметные богатства» в действующих культовых зданиях и монастырях невозможно. Их там в таком количестве просто не было. Не желая признавать свою ошибку, он идет другим путем: обвиняет «верхушку церковной иерархии» в том, что по ее инициативе «главные церковные ценности уплыли за годы революции» за рубеж. В письме в адрес руководителей ГПУ, НКВД и НКЮ он требует «запросить и допросить главных руководителей церкви» о судьбах церковных ценностей, имевшихся в церквах до революции, о церковных капиталах в заграничных банках; сверить наличие ценностей по дореволюционным описям. «Дознание» по всем этим пунктам требовалось провести с «величайшей энергией»[354].

Это указание стало еще одной отправной точкой для всех последующих судебных процессов по обвинению в противодействии декрету ВЦИК от 23 февраля 1922 г. Касалось оно и патриарха Тихона, в отношении которого идет поиск и сбор «компрометирующих» материалов, «доказывающих» его личную причастность к фактам противодействия в православных храмах изъятию церковных ценностей. Именно в этот момент «припомнили» ему послание от 28 февраля. Специальным циркуляром Верховного трибунала (№ 66 от 25 апреля 1922 г.) местным трибуналам предписывалось в приговорах по делам, связанным с изъятием церковных ценностей, «указывать наличие в деле интеллектуальных виновников эксцессов со стороны темных элементов в лице высшей церковной иерархии (патриарх Тихон, местные епископы и т. д.), коль скоро в деле возможно обнаружить идейное руководство (воззвание Тихона и митрополита Вениамина) или попустительство»[355]. Все подобные приговоры предлагалось направлять в Москву, тем самым «обогащая» и «умножая» обвинения против патриарха.

Патриарх Тихон и в складывающихся вокруг него сложных обстоятельствах стремился не прерывать активной церковной деятельности и связи со своей паствой. Практически ежедневно он служил в храмах Москвы по приглашению приходов. Порой такие приглашения были словно «напоминания из прошлого». Так, 22 апреля поступило известие о смерти и назначенном на этот день погребении скончавшегося незадолго до этого архиепископа Варнавы (Накропина).

В последний раз Тихон принял Варнаву 3 июня 1919 г., о чем на следующий день сделал запись:

Был у меня вечером 21 мая/ 3 июня арх[иепископ] Варнава… Когда я ознакомил его с постановлением Священного Синода от 28 сент[ября] /11 окт[ября] [356]…то он заявил, что 1) никаких намерений создавать какую-то советскую православную Церковь он не имел и не имеет и своих услуг в этом деле не предлагал; 2) приписываемых ему слов и отзывов о церковных деятелях он решительно не помнит, чтобы произносил их; 3) если кого-либо из указанных там лиц обидел и оскорбил, то просит простить его; и 4) т. к. он не совершал богослужения почти одиннадцать месяцев, пробыв в заключении, то просит разрешить ему священнослужение[357]. Результаты беседы патриарха с Варнавой обсуждались на Синоде, принявшем 6 июня 1919 г. постановление: «Разрешить архиепископу бывшему Тобольскому Варнаве священнослужение…пояснив в указе Преосвященному Варнаве, что на совершение богослужений в Москве он каждый раз, следуя установленному порядку, должен испрашивать разрешение управляющего Московскою епархиею Преосвященного Коломенского и Можайского» [358].

Впоследствии Варнаву назначали на различные церковные должности, в том числе и епископские, но, в конечном счете, он остался в Москве и проживал у знакомых… И вот теперь пришло скорбное известие.