Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

Днем представители патриарха – архиепископы Иларион (Троицкий), Серафим (Александров) и Тихон (Оболенский) отправились к митрополиту Евдокиму Мещерскому в его квартиру на Троицком подворье. Разговор касался конкретных условий возможного объединения. «Тихоновцы» выставили в качестве обязательных следующие условия – отказ от женатого епископата, недопущение второбрачных и третьебрачных клириков, признание в качестве главы Российской Православной церкви Тихона. Со стороны Евдокима и секретаря обновленческого Синода А.И. Новикова именно третий пункт вызвал резкое несогласие. Они требовали немедленного удаления Тихона от управления церковью. Дальнейшую же его судьбу, по их мнению, должен был решить Поместный собор, собираемый «на равных» от представителей Патриаршей и Обновленческой церквей.

Пока на Троицком подворье шел диалог обновленцев и тихоновцев, в Донском готовились к вечерней службе под возглавленном патриарха.

В вечер 26 августа, Сергий (Страгородский) отправился в Донской, чтобы участвовать в патриаршем богослужении в Большом (летнем) храме монастыря. К его приходу в храме уже собрались иерархи и священники, приглашенные к патриаршему служению. Все были радостно возбуждены, негромко переговаривались: кто сообщал об уже состоявшейся встрече с патриархом, кто только собирался с вопросами к нему. Собравшиеся предвкушали праздничную встречу с патриархом, долгие и неспешные беседы с иерархами, наконец-то прибывшими из ссылок или заключения, а кто и из далекой провинции, ранее фронтами отрезанной, прибыл в столицу за новостями.

Завидев Сергия, который начал было облачаться, они заволновались. Собираясь в группы по два-три человека о чем-то шептались, посматривая в сторону Сергия. Тот почувствовал, как вокруг него образовался вакуум: стоявшие рядом вдруг отодвинулись, общий разговор смолк, воцарилась гнетущая тишина. Но вот из рядов духовенства вышел архиепископ и, обращаясь к Сергию, произнес:

– Простите, владыка, но вы не можете и не должны служить здесь.

– Разве вы распоряжаетесь в храме?

– Ведь вы «живец», «христопродавец», – продолжал тот, как бы и не замечая попытки Сергия возразить.

– Я чист перед Церковью, патриарх благословил участвовать в сегодняшней службе.

– Патриарх слаб, – был ответ, – и не только физически, но и волею. Стал уступчив более, чем следует, и не имеет прежней твердости.

– Что вы себе позволяете! – вспылил Сергий.

– Мы о Церкви радеем. А патриарх… Что ж, и ему известны слабости человеческие. Посему мы и стоим на страже чистоты родного православия. Истаять так будем. Если вы, как утверждаете, чтите патриарха и Церковь, то уходите отсюда.

– А если нет? Патриарх знает, что я здесь, и хотел, чтобы я сослужил ему.

– А если нет, то мы, – архиепископ повернулся в сторону толпившегося духовенства, – мы все уйдем из храма. Не будем с вами служить, останетесь вдвоем.

– Но не грешен я, перед судом церковным чист и хочу послужить Патриаршей церкви.

– У вас есть один только путь – публичное раскаяние. А там… если оно принято будет, и послужите с нами.

Сергий удрученно направился к выходу. Уже спустившись с высокой лестницы собора и ступив на дорожку, ведущую к Святым воротам, он встретил патриарха. Сообщив о происшедшем, смиренно ждал ответа. По лицу патриарха заметно было, что и он огорчен случившимся. – «Я по долгу христианскому, – сказал Тихон, – тебя прощаю. Но велика твоя вина не только передо мной, но и перед собратьями-архиереями, и всем народом православным. Раз не приняли они тебя, должен ты принародно покаяться. Видать, такова воля Божия, и надо ее исполнять».

В тягостном состоянии духа Сергий вернулся в свою квартиру на Валаамском подворье. Навстречу ему вышел чем-то озабоченный келейник, подойдя к Сергию, тихо произнес: «У вас гость, – и, отвечая на недоуменный взгляд митрополита, добавил – митрополит Евдоким».