Змеи. Гнев божий

– А ты смелее, чем я думала. Дразнишь всех своих кровных врагов, думая, что раз под защитой, то никто не сможет тебя обнаружить? Машешь морковкой под носом у кроликов, но у кроликов зубки-то острые – смотри, как бы палец не отхватили.

– Чего ты хочешь? – выдавливает Вера сквозь зубы. Черные волосы крохотными змейками прилипли к потному лбу.

– Я? – Эвелина почти готова расхохотаться. – Ты спрашиваешь, чего хочу я? Мести, моя дорогая Феникс. Хочу, чтобы ты умерла, захлебываясь собственной кровью, совсем как Сирин. Чтобы молила о пощаде и цеплялась за остатки своего бессмертия. Ну не иронично ли? Янус подарил тебе бессмертие, но какую цену ты должна за него заплатить! – Эвелина складывает руки под грудью и, кажется, впервые замечает огромную зрительскую аудиторию. – Смотрите, дети, что бывает с теми, кто ради спасения собственной шкуры готов перейти дорогу тем, кто гораздо сильнее его.

Лицо Веры перекашивается в уродливой гримасе.

– Ты? – Она не удерживается от подобия улыбки. – Сильнее меня?

– Мне-то все равно, выйду ли я живой из этой переделки или нет, – спокойно отвечает Эвелина, – а ты, я смотрю, очень уж не хочешь снова умереть. Жизнь, знаешь ли, не любит тех, кто из последних сил цепляется ей за юбку.

– Ну так убей меня, – хрипит Вера. – Убей, и я стану Тенью, которая будет преследовать тебя до последнего твоего вздоха.

«Ты была моей сестрой, – думает про себя Эвелина с сожалением, – и я любила тебя больше, чем сестру». Но только самая сильная любовь способна перерасти в ненависть.

Эвелина вспоминает, как впервые встретила Феникс. Как та быстро приняла ее под свое крыло и не давала Сирин называть ее «пташкой», потому что Эвелину это задевало. Как Феникс вместе с ней смотрела огненные закаты и говорила о том, что впервые за все свои жизни наконец чувствует себя спокойно. Было ли это ложью, сейчас уже сложно сказать. Но одно Эвелина знает точно: былых дней в райском саду уже не вернуть.

* * *

– Эй, подъем, алкашня. – Кирилл слабо теребит брата за плечо, но тот, кажется, не совсем понимает, кто с ним разговаривает.

– А, Зефир, принес еще беленького?

Кир едва сдерживается, чтобы не поморщиться от отвращения. Его всегда пугала эта сторона брата, потому что она связана с тем, что он никогда не видел и не мог понять.

– Нет, это я.

– Кир?

Помятое лицо резко вытягивается. Если бы он не был так сильно пьян, подобный шок, может, и протрезвил бы Глеба.

– Опять наклюкался, – констатирует Кирилл и оглядывает комнату в поисках воды. Не найдя ее, он оставляет брата и идет в кухню.

В общежитии тихо, пусто. Через плохо заклеенные окна просачивается ледяной воздух, пробирающийся под одежду, а затем и под кожу, к самому сердцу, заставляя коченеть от одиночества.

Кувшин с водой Кирилл находит на столешнице, только вот оптимизма внешний вид сосуда не внушает: выпуклые темные пятна, напоминающие плесень, душат кувшин под самым горлышком. Но делать нечего – схватив с сушки первую попавшуюся кружку, Кир наполняет ее до краев, так, что немного жидкости проливается на усыпанный крошками стол.

– Давай пей. – Из подсунутой под нос Глебу кружки выплескивается еще добрая часть воды – и прямо тому на застиранные спортивные штаны.

– Да ты что творишь?! – заплетающимся языком выдает Глеб, но все-таки пьет.

Глотает шумно, часто. Кадык ходит туда-сюда, пока кружка не пустеет. Глеб ставит кружку на стол и вытирает сухие обветренные губы тыльной стороной ладони.

– Лучше? – спрашивает старший брат; руки засунул в карманы шерстяного пальто, рассматривает Глеба, словно диковинную зверушку.

Тот сжимает губы и коротко кивает, вопреки собственной воли испытывая жгучий стыд за то, что Кир обнаружил его в таком состоянии.

– Я думал, ты пьешь, только когда мать рядом, – открыто говорит Кирилл.

Он всегда был таким. Прямым, честным, до тошнотворного правильным, когда сам еще не так давно жевал девиц на завтрак и закидывался воинами, наивно думавшими, что способны победить морского змея, на обед. Это он, не Глеб, хранит дома под кроватью мечи и доспехи побежденных молодцев, будто это магнитики из Одессы.

Это Глеб должен служить символом прекрасного. Ему нравилось, как его изображают на гравюрах и полотнах эдаким неземным существом, которому вовсе не обязательна опора, чтобы устоять на ногах. Но сейчас его мутит от разницы между мифами и реальностью.

Глеб не пытается оправдаться – просто смотрит на брата волком из-под черных бровей.

– Вообще как-то на тебя не похоже, – неприятным, чуть высоковатым голосом продолжает Кирилл. – Из нас двоих ты всегда был ответственным сыном, а я – тем, кто делал только то, что хочет. И вот посмотри, к чему это привело.

– Я. Отдам. Деньги, – выдавливает из себя Глеб.

– Да плевать я хотел на эти деньги, брат. Кому как не тебе знать, что нет ничего более незначительного, чем эти кусочки бумаги и металла. Ты слишком очеловечился. Мыслишь примитивно. Твоя гордость измеряется в том, что тебе даже не нужно.