Золотой век Венецианской республики. Завоеватели, торговцы и первые банкиры Европы

В XVIII веке в венецианских театрах больше времени уделялось драме. И трагедии, и комедии привлекали зрителей, которые бурно выражали свою реакцию. Клаки, призванные для того, чтобы освистать или, наоборот, прославить, набирались из числа гондольеров, которых привлекали бесплатным входом. Среди сотен постановок наибольший интерес представляют комедии, особенно Карло Гольдони. Урожденный венецианец, сын врача, получивший правоведческое образование и благодаря ему часть доходов, Карло несколько раз бежал из университета и присоединялся к труппам странствующих актеров. Представляли они в основном комедии, а роли придумывали сами актеры. Они носили маски, по которым зрители догадывались, кого из персонажей те изображают. Например, Арлекин, ребячливый влюбчивый фигляр, или Панталоне, буржуа-ханжа. Такая импровизированная комедия дель арте или комедия масок во многом зависела от пантомимы, которая была почти акробатической, и от юмора, грубого либо непристойного. В то время в Италии не было традиции письменных комедий, сравнимых с комедиями Англии или Франции, которые довел до совершенства Мольер. Гольдони сочинял сюжеты для комедии дель арте и убедил актеров пользоваться написанными им текстами. Сначала они играли созданные им роли только потому, что он, живя с актерами труппы, задумывал свои персонажи в соответствии с ролями того же рода, что изображали актеры. После того как зрители начали встречать его сочинения аплодисментами, труппы пожелали их приобрести, и он создал собственную комедию, в которой по-прежнему действовали фигуры в масках и устойчивые характеры, правда очищенные от грязи и грубости. В то же время его персонажи изображали с крайней степенью реализма людей, которых можно было встретить на площадях Венеции. Реализм Гольдони побуждал его часто писать на венецианском диалекте. Писал он и по-французски, а также по-итальянски. Примечательно превращение его персонажа Панталоне из глупого рогоносца, мишени для шуток и трюков лгунов-слуг и молодых любовников, в добропорядочного венецианского буржуа, который инстинктивно придерживается разумных стандартов добра и зла.

В то время, когда популярность Гольдони в Венеции росла, на него нападали реакционеры, обвинявшие в подражании французам и уничтожении национальной итальянской традиции импровизированной комедии. Нападки возглавлял Карло Гоцци, написавший несколько пьес, в которых прямо высмеивался Гольдони. Остальные его пьесы стали фантастическими постановками сказок, больше похожими на живые картины, чем на драму. Пьесы Гоцци пользовались огромной популярностью. Предпочитая не доводить спор до конца в Венеции, Гольдони в 1762 году принял приглашение на пост директора «Комеди Итальен» в Париже. Он умер вскоре после того, как Французская революция отменила его пост и его пенсию.

В XVIII веке еще большую, чем театры, приманку для туристов представляли собой игорные заведения. Самые известные из них, как и театры, принадлежали венецианским аристократам. Многие представители знати так пристрастились к азартным играм, что просиживали днями и ночами за игорными столами как крупье. Самое знаменитое игорное заведение, «Ридотто», помимо десяти игорных залов включало в себя салоны, посвященные разговорам, вину и сырам или кофепитию. Но в Венеции слово «ридотто» («место встреч») вскоре стало означать игорный дом.

Кофейни также множились как места, где можно было просто общаться. В окрестностях Пьяццы их насчитывалось больше десятка, в том числе «Флориан», которая открылась в 1720 году, и «Квадри», открывшаяся в 1775 году. Некоторые кофейни привлекали людей, которым хотелось пообщаться со своими политическими единомышленниками. «Спадария» стала местом сбора тех, кто разделял новые идеи, идущие из Франции.

Издавна туристы, приезжавшие в Венецию, восторженно или, наоборот, с отвращением отзывались о ее проститутках. В XVIII веке Венеция славилась также чарами певиц и танцовщиц, которые блистали на венецианской сцене и которым щедро платили за их благосклонность. Самая яркая картина венецианской распущенности нарисована в мемуарах Джакомо Казановы, сына актера и актрисы.