1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

Отвергая обвинения в угрозах с его стороны, отец повторил известные тезисы о вольном городе и коммуникациях. Он заявил, что ни о какой блокаде Западного Берлина нет и речи. Тем не менее он заявил об увеличении расходов на оборону, прекращении сокращения вооруженных сил, а также о возможности в будущем дополнительного призыва запасников и подтягивания некоторых дивизий из глубины страны к западным границам»[623]. В Большом театре на выступлении Маго Фонтейн советский руководитель подошел к британскому послу сэру Фрэнку Робертсу и предупредил его, что может разместить в Германии в сто раз больше войск, чем западные державы, и что если начнется ядерная война, шести водородных бомб для Англии и девяти для Франции будет «вполне достаточно»[624].

На этом фоне в ночь на 13 августа 1961 года был практически реализован план Ульбрихта и Хрущева о закрытии границы между Восточным и Западным Берлином (как окажется, на последующие 28 лет). Сначала этот был забор из колючей проволоки, но затем стремительно стала расти бетонная стена. Сергей Хрущев утверждал: «Об установлении непроницаемой бетонной стены и речи не было. Это было чисто немецкое изобретение»[625].

В Западном Берлине это событие осудили как акт грубого произвола и со страхом ожидали худшего. Горожане прошли все стадии психологического привыкания – от опровержения и гнева до депрессии и смирения. Сначала это был гнев на власти ГДР и Советского Союза, но затем он стал перемещаться на Соединенные Штаты, которые не послали ни взвода для демонстрации солидарности с жителями Западного Берлина и не ответили никакими санкциями[626].

Ответные меры ограничились направлением тремя западными военными комендантами Западного Берлина письменного протеста коменданту Восточного. Это была лишь возмущенная констатация свершившегося факта, не сопровождавшаяся даже требованием об открытии границы. Наиболее, пожалуй, резкое заявление сделал Де Голль 5 сентября:

– В беспорядочной веренице проявлений ненависти и предупредительных акций, организованных Советами, есть что-то настолько самочинное и настолько неестественное, что это заставляет нас отнести эти действия либо к предумышленному разгулу необузданных амбиций, либо к маневрам, отвлекающим наше внимание от серьезных трудностей[627].

Действительно, почему реакция США была относительно мягкой?

Следует заметить, в США рассматривались все варианты, и в Москве даже не подозревали, у какой опасной черты оказался весь мир. Дело в том, что действовавшей на тот момент военной концепцией США и НАТО оставалось «массированное возмездие». То есть единственным военным ответом на происки Москвы мог быть только полномасштабный ракетно-ядерный удар по Советскому Союзу. «Ситуация могла быстро эскалировать во всеобщую ядерную войну, к которой ни одна сторона не была готова ни в военном отношении, ни психологически. Мы приняли решение против рекомендации предпринять меры против стены»[628], – откровенничал Нитце.

Такое ощущение, что Кеннеди воспринял новость о строительстве стены даже с облегчением, хотя она была для него полной неожиданностью. «Кеннеди почти сразу же заявил, что строительство стены не подпадает под американское понимание агрессии, и решил не реагировать на это мерами военного характера, – замечал Киссинджер. – Американская попытка спустить на тормозах сооружение стены нашла наглядное подтверждение в том, что в день ее возведения Кеннеди отправился плавать на яхте, а государственный секретарь Раск присутствовал на бейсбольном матче. Атмосферы кризиса в Вашингтоне не было»[629].

Кеннеди сказал ближайшим помощникам:

– Не очень хорошее решение, но стена, черт возьми, лучше, чем война.

Пусть Хрущев делает все, что угодно, на территории Восточной Германии: главное, чтобы не трогал Западный Берлин[630].

Еще более выразительным было другое высказывание Кеннеди в неофициальной обстановке:

– Это – конец берлинского кризиса. Запаниковали наши противники, а не мы. Теперь мы ничего не будем предпринимать.[631]

«Берлинская стена принесла Кеннеди облегчение, но то, с какой невозмутимостью и полным принятием ситуации он отнесся к ней, еще больше озлобило правых в Америке и возмутило многих в Западной Европе»[632], – замечал Бринкли. Ястребы в самой администрации поначалу пришли в ярость из-за отсутствия жесткой реакции США. Однако выяснилось, что в тот момент три советские и две восточногерманские дивизии окружили Берлин. Если бы американцы попытались прорвать оцепление, то велика была вероятность того, что эти дивизии займут весь Берлин. Даже самые горячие головы в Пентагоне не знали, что можно этому противопоставить, кроме всеобщей войны.