1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

На совещании Совета национальной безопасности 19 июля Ачесон настаивал на введении чрезвычайного положения не позднее сентября и объявлении призыва резервистов. С ним не соглашался Макнамара, считая, что Кеннеди сможет объявить чрезвычайное положение, «когда потребует ситуация», и обойтись в этом случае мобилизацией резервов сухопутных войск. Ачесон стоял на своем, пока не понял, что Кеннеди не готов пока зайти так далеко. Позиция Макнамары восторжествовала.

Во многом именно ее президент озвучил в транслировавшемся по телевидению обращении к Конгрессу 25 июля. Он не объявил чрезвычайное положение, а обратился к законодателям с запросом о выделении дополнительных 3,45 млрд долл. на вооружения, призыве резервистов и доведении численности сухопутных сил с 875 до 1 млн. человек, а также введении экономических санкций против стран – участниц Варшавского договора в случае объявления блокады Берлина. Кеннеди заявил о готовности США в кратчайший срок перебросить в Европу дополнительно шесть дивизий и привести в боевую готовность авиационные соединения, необходимые для их поддержки[611].

– Непосредственная угроза свободе людей – в Западном Берлине. Угроза всемирная, и теперь, как никогда прежде, Западный Берлин превратился в испытательный полигон, где проверяются мужество и воля Запада, в место, где столкнутся наши обязательства, взятые в 1945 году, и честолюбивые амбиции Советов. Мы дали слово, что нападение на этот город будет рассматриваться нами как начало военных действий против всех нас[612].

Кеннеди также просил от Конгресса дополнительно 207 млн. долларов на нужды «гражданской обороны» и призвал развернуть строительство атомных бомбоубежищ с запасом продуктов, воды и медикаментов[613]. Последняя часть выступления Кеннеди произвела на американцев впечатление разорвавшейся бомбы, до сих пор никто не призывал их зарываться в землю. Выступление Кеннеди, писал его биограф Хью Сиди, было воспринято американцами как «речь, от которой веяло войной»[614].

В стране, и без того запуганной антисоветской и антикоммунистической риторикой, разразилась настоящая военная паника. Конгресс США в спешном порядке удовлетворил все запросы Белого дома.

На обложке журнала «Тайм» был изображен начальник управления гражданской обороны Вирджил Кауч на фоне заголовка его статьи: «Бомбоубежища: как скоро? Насколько большие? Как обеспечат безопасность?» В статье Кауч буднично объяснял читателям, что готовиться к ядерному удару так же естественно, как делать прививки.

Состоятельные люди бросились покупать и строить индивидуальные бомбоубежища, заказы на которые стремительно росли. Американцы изучали пособия и многочисленные статьи с ответами о том, как уцелеть при ядерном взрыве[615].

Хрущев по достоинству воспринял это послание президента, в чем убедился Джон Дж. Макклой, многоопытный дипломат, в прошлом заместитель госсекретаря, а теперь – основной американский переговорщик по вопросам контроля над вооружениями. Он был с женой и дочерью в Москве, когда их внезапно вызвали в Пицунду, где отдыхал Хрущев. Узнав, что 25 июля Кеннеди произносит речь, советский лидер хотел иметь возможность дать на нее немедленный ответ доверенному лицу президента. Ожидая выступления Кеннеди, Хрущев был в прекрасном расположении духа: предложил Макклою поплавать, одолжив ему плавки, фотографировался с ним в обнимку, играл в бадминтон, шутливо сравнивал дипломатию с перекидыванием волана туда-сюда.

На следующее утро, прочитав речь Кеннеди, Хрущев просто «взбесился» и «начал выражаться воинственно и грубо». Назвав речь, «по сути, объявлением войны», поскольку в ней ставился ультиматум, Хрущев вновь разразился угрозами: он подпишет мирный договор, несмотря ни на что: он перережет западные коммуникации с Западным Берлином, если Запад применит силу, война будет термоядерной. Соединенные Штаты и СССР, возможно, выживут, но европейские союзники США будут уничтожены полностью. Макклой был шокирован[616].

Сам же Хрущев, экстренно свернув отпуск, возвратился в Москву и приступил к реализации новой идеи: Берлинской стены.

Лидер ГДР Вальтер Ульбрихт вместе с членом национального совета обороны Эриком Хонеккером к концу июня разработали детальный план закрытия границы между Восточным и Западным Берлином. Ульбрихт пригласил к себе домой посла СССР Первухина в сопровождении молодого дипломата Юлия Квицинского в качестве переводчика. И за столом изложил свой план.

Первухин от идеи, был, мягко говоря, не в восторге. 4 июля он писал Громыко, что закрытие границы обернется настоящим кошмаром, поскольку 250 тысяч берлинцев ежедневно пересекают ее на электричках, машинах и пешком[617]. Но Хрущев оказался иного мнения: его инициатива Ульбрихта сильно заинтересовала. «У меня давно возникла мысль установить какой-то контроль, закрыв все ходы и лазейки, – подтверждал Хрущев. – И я обратился к нашему послу товарищу Первухину с просьбой прислать мне детальную карту Берлина с нанесением границы секторов»[618].