1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

В этой связи, – продолжал Кеннеди, – президент считает, что подходящей базой для урегулирования всего кубинского конфликта могли бы явиться письмо Хрущева от 26 октября и ответное письмо президента, которое сегодня отправлено через посольство США в Москве. Главное для нас – получить как можно скорее согласие Советского правительства на прекращение дальнейших работ по строительству ракетных баз на Кубе и принятие мер под международным контролем, которые сделали бы невозможным употребление упомянутого оружия. В обмен правительство США готово, помимо отмены всех мер по карантину, дать заверения, что не будет никакого вторжения на Кубу и что другие страны Западного полушария – в этом правительство США уверено – готовы будут дать такие же заверения.

– А как в отношении Турции? – спросил Добрынин.

– Если в этом единственное препятствие к достижению упомянутого выше урегулирования, то президент не видит непреодолимых трудностей в решении и этого вопроса, – ответил Кеннеди. – Главная трудность для президента – публичное обсуждение вопроса о Турции. Формально размещение ракетных баз в Турции было оформлено специальным решением совета НАТО. Объявить сейчас односторонним решением президента США о выводе из Турции ракетных баз – ударило бы по всей структуре НАТО и по положению США как лидера НАТО, где, как несомненно хорошо известно советскому правительству, существует и так немало споров. Короче, такое решение, объявленное сейчас же, сильно подорвало бы НАТО.

Однако президент Кеннеди готов договориться и по этому вопросу. Думаю, для изъятия таких баз из Турции, потребовалось бы 4–5 месяцев. Это – минимальное время, которое необходимо правительству США, чтобы сделать это с учетом процедуры, существующей в рамках НАТО. Однако публично в таком плане о Турции президент ничего не может сейчас сказать. Мое сообщение о Турции является весьма конфиденциальным, о нем в Вашингтоне, помимо нас с братом, знают еще только 2–3 человека.

Вот все, что просил передать президент. Президент просил также Хрущева, по возможности в течение завтрашнего дня, в воскресенье, дать ему ответ: деловой, принципиально ясный ответ, не втягиваясь в словесную дискуссию, которая может лишь затянуть все дело. Нынешняя серьезная ситуация, к сожалению, складывается таким образом, что времени для решения всего вопроса остается весьма мало. К несчастью, события развиваются слишком быстро. Просьба об ответе завтра – это именно просьба, а не какой-либо ультимативный срок. Президент надеется, что глава советского правительства его правильно поймет.

– Разумеется, никакого ультиматума советское правительство не примет, и хорошо, что это понятно правительству США, – грозно ответил Добрынин. – Никита Сергеевич Хрущев в последнем его письме к президенту призвал его проявить государственную мудрость в решении всего вопроса. Соображения президента будут доведены до сведения главы советского правительства. Когда будет ответ, я сразу же свяжусь с вами.

Кеннеди дал Добрынину номер его прямого телефона в Белом доме.

«В ходе беседы Р. Кеннеди заметил, что он в курсе разговора, который имел вчера телевизионный комментатор Скали с советником посольства по поводу возможных условий урегулирования кубинского конфликта (было передано по линии ближних соседей), – сообщал Добрынин в Москву. – Нужно сказать, что в течение нашей встречи Р. Кеннеди был весьма взволнован, во всяком случае, я его видел в таком состоянии впервые. Он, правда, раза два пытался вернуться к теме “об обмане” (о чем он так настойчиво говорил во время нашей предыдущей встречи), но делал он это вскользь и без какого-либо задира. Он даже не пытался вступать, как ему обычно свойственно, в спор по тому или иному вопросу, а лишь настойчиво возвращался к одной теме: время не терпит, нельзя его упускать…

После встречи со мной он сразу же поехал к президенту, с которым, как сказал Р. Кеннеди, он сейчас, по существу, проводит вместе почти все время»[1502].

В мемуарах Добрынин добавил только некоторые детали: «Меня пригласил к себе поздно вечером Р. Кеннеди. В его кабинете был большой беспорядок. На диване валялся скомканный плед, видимо, хозяин кабинета тут же урывками спал. Важный разговор состоялся наедине». Пожалуй, все. Далее по тексту его телеграммы в Москву.