1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

Однако разрядка наступила, и Карибский кризис завершился на удивление быстро.

Утром 28 октября «Грозный», направлявшийся к зоне перехвата, остановился.

Добрынин получил шифровку в 15.00 дня московского времени, в Вашингтоне разгоралось утро.

В воскресенье 28 октября США перешли на зимнее время и разница во времени Вашингтона с Москвой стала 7 часов. В те годы в Советском Союзе не практиковали переход на зимнее и летнее время. Сам Добрынин вспоминал, как «получил срочную телеграмму от Громыко: “Немедленно свяжитесь с Р. Кеннеди и скажите ему, что Вы передали Н. С. Хрущеву содержание беседы с ним. Н. С. Хрущев прислал следующий срочный ответ”». Это было то срочное послание, где Хрущев подтверждал, что «ответ будет самый положительный». На часах было 8 утра.

«Я тут же позвонил Р. Кеннеди, и мы условились о немедленной встрече, – продолжал Добрынин. – Он с большим вниманием выслушал ответ Хрущева. Поблагодарив за сообщение, сказал, что немедленно вернется в Белый дом, чтобы информировать президента “о важном ответе” главы Советского правительства.

– Это – большое облегчение, – добавил Р. Кеннеди. Эти слова вырвались у него как-то непроизвольно.

– Я, – сказал он, – смогу сегодня, наконец, повидать своих ребят, а то совсем отбился от дома.

Впервые за все время кризиса он улыбнулся.

Прощаясь, Р. Кеннеди снова просил держать пока в строгом секрете договоренность о Турции. Я ответил, что в посольстве, кроме меня, никто не знает о вчерашнем разговоре с ним» [1541].

В 9.00 телеграфные службы Вашингтона начали принимать письмо Хрущева, озвученное московским радио.

«В воскресенье, в девять часов ярко залитого солнцем утра советский ответ был доставлен из Москвы. С его пятой фразой суровая фаза кризиса закончилась. “Советское правительство отдало приказ о выводе оружия, описываемого как наступательное”»[1542]. Это написал Макджордж Банди.

«Проснувшись утром в воскресенье 28 октября, я включил новости на прикроватном радиоприемнике, – вспоминал Теодор Соренсен. – В 9-часовом выпуске новостей пришла специальная новость из Москвы. Это было новое письмо Хрущева, пятое со вторника, которое было обнародовано для скорости. Условия Кеннеди принимались. Ракеты выводили. Инспекции разрешались. Конфронтация закончилась»[1543].

Роберт Кеннеди для чего-то в воспоминаниях перенес встречу с Добрыниным на 11 утра, хотя она явно состоялась до озвучивания ответа Хрущева по радио. «Я давно уже обещал своим дочерям, что повезу их на выставку лошадей, и рано утром в воскресение мы отправились в вашингтонский манеж смотреть, как лошади преодолевают барьеры. Все равно мне нечего было делать, кроме как ждать. Около десяти часов мне позвонили в манеж по телефону. Это был госсекретарь Раск. Он сообщил, что только что получил сообщение от русских, что они согласны вывести ракеты с Кубы.

Я немедленно отправился в Белый дом. Туда позвонил мне советский посол Добрынин и попросил принять его. Мы встретились у меня в кабинете в 11 часов.

Он сообщил мне, что поступает послание: Хрущев согласился на демонтаж и вывод ракет под соответствующим наблюдением и контролем, что все должно сработать удовлетворительно, и что Хрущев шлет президенту и мне свои лучшие пожелания.

Эта встреча сильно отличалась от той, что была прошлым вечером. Я вернулся в Белый дом и долго беседовал с президентом. Пока я там был, он позвонил бывшим президентам – Трумэну и Эйзенхауэру. Когда я уходил, он сказал, вспомнив об убитом в театральной ложе президенте Аврааме Линкольне:

– Сегодня и я мог бы пойти в театр.

Я ответил:

– Тогда и я – с тобой.

Когда я уходил, он сидел за письменным столом и писал письмо миссис Андерсен»[1544].

В Пентагоне собрались начальники штабов. Они весьма скептически отнеслись к посланию Хрущева. ОКНШ одобрил меморандум президенту Кеннеди, в котором говорилось: «Объединенный комитет начальников штабов расценивают заявление Хрущева, в связи с наращиванием поенного потенциала, как попытку отсрочить непосредственные действия Соединенных Штатов и подготовить почву для дипломатического шантажа». Они рекомендовали провести воздушную атаку на следующий день, а затем начать запланированное вторжение, если только не будет «неопровержимых доказательств» того, что демонтаж ракет начался. Тейлор передал меморандум Макнамаре. Но министр обороны ответил, что не согласен с такими рекомендациями.

В Белом доме царило близкое к эйфории настроение. Кеннеди позвонил даже не двум, а трем бывшим президентам – всем трем, кто еще был жив: Эйзенхауэру, Трумэну и Гуверу. Все они поздравили его с успешным разрешением конфликта.

Настроение на совещании «Экскома», открывшемся в 11.10, было не то что приподнятым – ликующим. Раск заявил, что каждый способствовал достижению хорошего результата. Президент Кеннеди включил магнитофон на словах госсекретаря.