1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

Раньше имели место эпизодические нарушения и без определенных военных целей или эти полеты не представляли реальной опасности. Сейчас это уже совсем другое дело. Возникла опасность внезапной атаки на определенные военные объекты. И мы решили, что больше не должны сидеть сложа руки, ибо внезапность нападения в условиях, когда радарная система еще не функционировала, а безнаказанно летающие самолеты с потенциально агрессивными целями могли бы привести к полному уничтожению этих объектов.

В связи с этим кубинские вооруженные силы 24 октября с. г. мобилизовали из своего резерва 50 зенитных батарей для поддержки обороны этих советских объектов.

Поскольку мы не хотели подвергнуться риску внезапной атаки, то нужно было дать приказ артиллеристам об открытии огня.

Вчера же правительство США попыталось по-прежнему юридически обосновать право на нарушение нашего воздушного пространства в любой час дня и ночи. Принять этого мы не можем, так как это означало бы отказаться от наших суверенных прерогатив»[1555].

Карлос Франки, редактор кубинской газеты «Революсьон», первым сообщил Фиделю о решении Москвы убрать ракеты с Кубы. Для кубинцев советское решение прозвучало, как гром среди ясного неба. В гневной тираде Фиделя в адрес Хрущева, которую Франки услышал в ответ по телефону, самыми мягкими были слова «сукин сын». Взбешенный, он разбил огромное зеркало, которое висело в его кабинете. Через несколько дней он уедет в Ла-Плата, старый партизанский лагерь барбудос в горах Сьерра-Маэстра.

Фидель, привыкший «играть по-честному», был разъярен тем, что Хрущев сделал все за его спиной и лично не уведомил его о решении убрать ракеты с Кубы и пойти на уступки американцам: «Мы узнали от общественности, что Советы вынесли предложение убрать ракеты с Кубы. И никто ничего с нами не обсуждал! Мы не были против какого-либо соглашения, потому что понимали, что необходимо избежать ядерного конфликта. Но Хрущев должен был сказать: “Надо обсудить проблему и с кубинцами”. По этому вопросу они должны были посоветоваться с нами. О Кубе забыли полностью. Не убрали военную блокаду, самолеты-разведчики так и продолжали низко летать. Нам все это очень не нравилось. И мы стреляли по самолетам, которые летали слишком низко. Именно тогда наши отношения с Советским Союзом ухудшились. И в течение многих лет этот конфликт влиял на наши взаимоотношения»[1556].

Не менее хлестко реагировал на поступок Москвы Че Гевара: «Волосы встают дыбом от примера того, как людей предназначили к сожжению в атомном огне ради того, чтобы их пепел можно было использовать в качестве основы для нового общества. И когда, даже не удосужившись спросить у этих людей совета, составляют договор о том, чтобы забрать у них ракеты, они не вздыхают с облегчением и не выражают благодарности за перемирие. Вместо этого они возвышают свой голос, чтобы заявить о готовности к борьбе и о своей решимости бороться, если придется, в одиночку»[1557].

Посол Алексеев недоумевал: «Я до сих пор не пойму, почему Хрущев не проинформировал Кастро о возможном принятии решения по выводу ракет. Впрочем, могу предположить, что Хрущев, зная непреклонный характер Фиделя, сознательно пошел на такой шаг. Он понимал, что Кастро не согласится сразу с нашим решением и время будет упущено. А промедление, как, вероятно, представлялось Хрущеву, было смерти подобно. Да и факт сделки по поводу ликвидации американских ракет в Турции затрагивал щепетильных кубинцев. Думается, что Н. С. Хрущев твердо верил, что такой дальновидный политик, как Фидель Кастро, со временем поймет и по достоинству оценит наш поступок.

Чтобы не терять времени, письмо президенту США с согласием Н. С. Хрущева было передано не по дипломатическим каналам, а открытым текстом по московскому радио. Естественно, Кастро, возмущенный решением, принятым без его ведома, в тот же день продиктовал свои знаменитые “5 пунктов” урегулирования конфликта, потребовав от США полного прекращения подрывной деятельности против Кубы и возвращения отторгнутой от нее военно-морской базы Гуантанамо»[1558].

29 октября. Понедельник. Отступление

Ракетно-ядерное разоружение наших войск на Кубе было стремительным.

Грибков писал о действиях командования группы войск на Кубе после получения приказа об отмене боевой готовности и свертывании ракетных частей: «Сроки были сжатые, поэтому Плиев послал в ракетные полки для помощи и контроля исполнения своих заместителей – генералов П. Б. Данкевича и Л. С. Гарбуза. 29 октября я тоже выехал в ракетный полк Ю. А. Соловьева, где вместе с командиром дивизии генералом И. Д. Стаценко проследили, как идет демонтаж, а точнее, ломка позиционных сооружений, в которые было вложено так много солдатского труда. Генерал Стаценко с обидой в голосе говорил мне:

– То вы торопили меня со строительством позиционных районов, а теперь упрекаете, что медленно их разрушаем…

Что я мог ответить человеку, так много сделавшему для выполнения поставленной ранее задачи?»[1559]