А. Фет и эстетика "чистого искусства"

Чайковский назвал это стихотворение гениальным, говоря, что ставит его "наравне с самым высшим, что только есть высокого в искусстве" (письмо к К. Р. от 21 сентября 1888 года) [43].

Возникает образ фетовской вселенной, величественной и одновременно близкой, к которой человек причастен, при всей "мимолетности", "мгновенности" своей жизни. И эта причастность для него спасительна (см. стихотворение "Измучен жизнью, коварством надежды…", о котором мы уже упоминали):

Еще темнее мрак жизни вседневной,

Как после яркой осенней зарницы,

И только в небе, как зов задушевный,

Сверкают звезд золотые ресницы.

И так прозрачна огней бесконечность,

И так доступна вся бездна эфира,

Что прямо смотрю я из времени в вечность

И пламя твое узнаю, солнце мира.

(<1864>)

В существовании связи между отдельной человеческой жизнью и жизнью мировой видел Фет высшую реальность и в этом смысле не возражал против того, чтобы называться реалистом. Так, в письме к К. Р. от 15 июля 1892 года он сообщал: "Говоруха-Отрок <…> порывается написать к моему новому изданию стихотворений предисловие, в котором хочет выставить меня реалистом. Я бы не упомянул об этом обстоятельстве, не имея в виду Ваших прекрасных сонетов, которые в смысле Говорухи-Отрока должны быть названы реалистическими, так как обращены к реальному и вечному, пока во вселенной останутся люди, лицом к лицу звездного неба. Все же, что мы делаем случайного и преходящего, не заслуживает названия реального" [44] (курсив мой. — Л. Р.).

Но образ красоты всемирной прежде всего и больше всего воплощается для Фета в красоте земли. В фантастическом сюжете стихотворения "Никогда" (1879) конец земной жизни олицетворяется страшной картиной гибели родного селенья, погребенного "под снежной пеленой", с недвижными ветвями мертвого леса, с ветхой колокольней, напоминающей мерзлого путника. Хотя вселенная жива: все происходит при ярком зимнем свете, решение недавно вышедшего из могилы человека вернуться обратно — неотвратимо: он может психологически существовать лишь в земном времени.

Известно, каким насыщенным было каждое мгновение в лирике Фета, — то были моменты ярких впечатлений, пылких чувств, безумного горя и ослепительного счастья, моменты эстетических радостей и творческих вдохновений. А главное, все эти моменты, "миги" (по слову Фета) оставались незабываемыми и поэтому как бы длились всю жизнь. Часто это были моменты судьбы. "И всю жизнь в этот миг я солью, этим мигом измерю", — писал Фет в стихотворении "Истрепалися сосен мохнатые ветви от бури…" (1869). Но бури проходили, и жизнь продолжалась. В стихотворении "Никогда" настал конец времени, и герой Фета видит единственный выход — соединить свою участь с участью планеты, неразрывную связь с которой он ощущал постоянно:

Куда идти, где некого обнять,

Там, где в пространстве затерялось время?

………………………………………………………………….

А ты, застывший труп земли, лети,

Неся мой труп по вечному пути!

Через год после того, как было написано это стихотворение, и вне связи с ним Фет признавался Страхову: "Я слишком люблю прекрасную природу; но смерти, небытия не боюсь. Хоть сейчас, ибо знаю, что я не более, как явление и что время у меня в мозгу, с потуханием которого тухнет время" (5/17 февраля 1880 года). Казалось бы, такое суждение может подтвердить точку зрения Брюсова, о которой мы упоминали выше. Однако это теоретический взгляд Фета. В стихотворении же все обстоит иначе: там "время" — категория не субъективная, а объективная: оно исчезает независимо от человеческого сознания, и такое его исчезновение вместе со всем миром прекрасной природы воспринимается трагически.