Адмирал Колчак. Драма Верховного правителя

Советская власть возвела террор в систему управления, от которой начала отходить лишь по мере своего разложения после смерти Сталина. Для белых же террор был лишь ответным и временным средством (причем несопоставимым с красным террором по масштабам и системной жестокости), в целом они ориентировались на возрождение правового государства, складывавшегося в России со времен реформ Александра II. Впрочем, о терроре мы поговорим отдельно, потому что певцы «комиссаров в пыльных шлемах» особенно любят спекуляции на эту тему.

В целом же, белая диктатура была настолько же «похожа» на красную, как путинский режим на сталинский, или как режим Франко в Испании – на Гитлера. И это – несмотря на то, что формально белая диктатура была более «классической» и ничем не ограниченной. Юридически, согласно Положению о временном устройстве государственной власти в России, принятому после переворота 18 ноября[330], власть Верховного правителя практически никем не ограничивалась (положение о «скреплении» Советом министров, им же и назначенных, его указов по гражданской части оставалось пустой формальностью), к тому же он соединял ее с властью Верховного главнокомандующего (что типично для режима военной диктатуры) с правами согласно дореволюционному военно-дисциплинарному уставу, дополненному статьей 46-1, предоставлявшей ему право в военное время разжаловать своей властью генералов и офицеров в рядовые. Впоследствии в эту практику были внесены дополнения: с одной стороны, указ Верховного правителя от 27 августа 1919 года предоставлял право Совету министров самостоятельно утверждать постановления, не затрагивающие «основ государственного строя»; с другой – постановление Совета министров от 29 августа предоставляло право Верховному правителю проводить без формального утверждения Совмином указы, «издаваемые в порядке чрезвычайной меры»[331].

Наоборот, большевистская власть чисто формально была декорирована и подобием (хотя и весьма уродливым, лишавшим избирательных прав миллионы граждан) выборных законодательных органов в лице Советов и их съездов, и пирамидой «как бы» выборных партийных органов, но при этом оставалась жесточайшей однопартийной диктатурой тоталитарного типа, в отличие от умеренно авторитарной власти белых. Само по себе наличие выборных представительных органов мало о чем говорит, и лучше всего это продемонстрировала сталинская эпоха, когда при формальном (опять же) устранении всех ограничений демократии, всеобщем, равном и прямом избирательном праве и декларированных демократической конституцией 1936 года правах и свободах граждан на практике царила такая абсолютная «вертикаль власти» и полное подавление любого не то что инакомыслия, а даже намека на него, которые не снились Ивану Грозному.

И если мы посмотрим на историю других стран, то увидим, что практически везде военные диктатуры носили гораздо более умеренный и относительно «мягкий» характер по сравнению с партийными диктатурами. Партийные диктатуры, как правило, устанавливались наиболее радикальными партиями либо фашистского (Гитлер, Муссолини и др.), либо коммунистического толка (Ленин, Сталин, Мао Цзэдун и др.) и имели ярко выраженную идеологическую окраску, когда идеология правящей партии навязывается обществу фактически в виде новой религии, крайне нетерпимой к любой конкурирующей идеологии; отсюда и жесткий тоталитарный характер с подавлением любого инакомыслия. В отличие от них, военные диктатуры (Колчак и Деникин в России, Франко в Испании, Хорти в Венгрии, Пиночет в Чили и др.), как правило, не носят жесткой идеологической окраски и призваны содействовать умиротворению общества после крупных социально-политических катаклизмов, носят «переходный» характер (значительно менее долговечны, чаще всего уступая в дальнейшем место плавной эволюции к демократии) и относительно терпимы к разным партиям и идеологиям, кроме радикальных.

Другой вопрос, что, в отличие от Ленина, имевшего – при всех просчетах и промахах эпохи «военного коммунизма» – в целом продуманную программу действий, Колчак недостаточно ясно представлял себе дальнейшее будущее. Над ним довлело в первую очередь стремление сокрушить большевиков, к которым он относился с подлинной (и вполне понятной) ненавистью. В письме к жене осенью 1919 года он писал: «Моя цель первая и основная – стереть большевизм и все с ним связанное с лица России, истребить и уничтожить его. В сущности говоря, все остальное, что я делаю, подчиняется этому положению»[332]. Ради этого он допускал в тактических целях и дипломатические уловки перед союзниками.