Альберт Лео Шлагетер - герой немецкой освободительной борьбы

Позже Хауэнштайн так высказался об этих событиях: «Если я до того мгновения отвергал правящие в Германии власти, то с этих пор у меня появилась уверенность, что с ответственными лицами этой системы обязательно нужно будет рассчитаться. И мы предъявим им наш счет, это наш долг перед нашими товарищами и Шлагетером!»

Почти через десять лет после этих событий Хауэнштайн и некоторые из его приятелей попали под суд. Это был тяжелый уголовный процесс, инициированный по партийно-политическим соображениям бюрократами от юстиции – из-за ликвидированных в Верхней Силезии немецких шпионов и предателей! Мрачная глава немецкой истории, которая закончилась только более поздним объявлением амнистии, которая освободила всех «виновных в самосуде» от преследования.

Во время памятной встречи участников штурма горы Аннаберг в Большом зале Гоголина Хауэнштайн обратился со сцены к присутствующим со следующими словами:

«Мы в большинстве случаев были одни, опирались только на самих себя и на немногих единомышленников. Мы должны были защищаться от нашего собственного государства. Это наша судьба. Наш путь еще не закончен. Не глядя направо или налево, он непоколебимо идет прямо. Освобождение нашего народа от внешнего и от внутреннего врага, это является дальнейшей целью, которая представляется нам, и которую мы хотим достигнуть нашими действиями, не оглядываясь, идут ли другие за нами или нет. Не успокаивайтесь, любуясь прошлым, а рвитесь вперед, к новым действиям, и подхватывайте с собой других!»

Огромный зал разразился бурей аплодисментов.

Последние дни

Как тюремный священник Фассбендер, так и доктор Зенгшток рассказывали, что поведение Шлагетера после окончательного смертного приговора вынуждало даже противника относиться к нему со все возрастающим восхищением. В коротких беседах, которые были позволены ему со священником или со своим адвокатом в камере, Шлагетер говорил о своем родном доме, о родине, о борьбе добровольческих корпусов, но почти никогда о себе самом. Поэтому о его достижениях знали только те, кто сами принимали участие в этих действиях как очевидцы.

Как молния поразила священника Фассбендера в ночь с 25 на 26 мая сообщение, что Шлагетер будет расстрелян в 4 часа утра. Только с большими трудностями священник добился, чтобы его пустили к Шлагетеру в камеру. Лишь несколько минут были предоставлены ему для исповеди и причастия. Французский чиновник, в руках которого лежала подготовка к казни, – масон – цинично заявил, что заключенный, собственно, вообще не должен был бы видеть какого-либо духовного содействия, и добавил, что после трехсот расстрелов казнь для него – вовсе не что-то новое, и что он спокойно мог бы присутствовать на ней с сигаретой во рту.

Ничего не подозревающий Шлагетер спал, когда его внезапно разбудили. Французские солдаты окружили его кровать, направили ему в лицо фонарь и резко объявили, что его расстреляют через один час. Шлагетер попросил одну минуту для прощального письма своим близким. Твердой рукой, без малейшей дрожи, он написал свой последний привет родителям, братьям и сестрам и его родине. «Итак, до радостной встречи в ином мире», так закончил он свои немногочисленные строки. Ни о ком из его братьев и сестер он не забыл. Даже дата не пропущена. Он полностью владел собой. Никакого волнения нельзя было заметить на его мужественных и благородных чертах, в которых так гармонично соединялись доброта с решительностью. Его вежливое поведение все больше увеличивало глубокое уважение французских солдат, которые теперь обращались с ним так же вежливо, почти по-приятельски.

На дороге к Гольцхаймерской пустоши, месту казни, ждала колонна автомобилей, эскадрон кавалерии и три роты пехоты. По-видимому, французы всё ещё боялись, что товарищи Шлагетера могут освободить его отчаянным актом. Его сопровождающие, немецкие священники и адвокаты, были в высшей степени потрясены достойным восхищения спокойствием Шлагетера. Его последние слова им были: «Передайте привет от меня моим родителям, братьям, сестрам и родственникам, моим друзьям и моей Германии!» Затем он прямо, твердым шагом, двинулся к установленному для расстрела столбу.

Винтовочный залп разорвал тишину утреннего сумрака. Сердце, которое любило свою страну и свой народ больше, чем собственную жизнь, прекратило биться – сильное и мужественное сердце, как у расстрелянных по приказу Наполеона тирольских борцов за свободу, как у офицеров фон Шилля или у книготорговца Пальма! Шлагетеру было всего 28 лет. Командующий расстрельной командой французский офицер в знак уважения перед ним опустил свою шпагу перед трупом мужчины, который сотни раз рисковал своей жизнью для Германии и как настоящий герой умер за свой народ.

Был у меня товарищ