Альберт Лео Шлагетер - герой немецкой освободительной борьбы

Выходящая под английской редакцией Kölnische Zeitung («Кёльнская газета») так комментировала поведение французов: «Вопреки Версальскому договору, который и без того достаточно жестоко сковывает Германию, французы вторглись в эту область, причем с бесцеремонностью и с явной ненавистью, как будто бы им тут противостояла не, по меньшей мере, равноценная им культурная нация, а варварские племена какого-то темного материка. Поэтому если среди немцев вспыхивает дикая ненависть к незваным гостям, то французы должны винить в этом самих себя. Если бы дело обстояло наоборот, если бы немцы вторглись во Францию в той же роли, в которой сейчас действуют французы в Германии, тогда, разумеется, весь мир переполнился бы хвалебными речами в адрес благородного мученика». Можно с уверенностью предположить, что в таком случае даже французская марксистская пресса тоже восхваляла бы мучеников-французов. В Германии, напротив, произошло совсем наоборот (за исключением речи Карла Радека, члена Центрального комитета коммунистической партии Советской России и президиума Коминтерна, где тот с уважением отозвался о Шлагетере). «Вероятно, наихудшим воздействием поражения было то», – писал Рольф Брандт, «что у чувства национальной чести в некоторых частях народа был сломан хребет». Это было написано в 1926 году. Сегодня здесь следовало бы написать, к сожалению, не о «некоторых», а о «массе народа»!

Доктор Маркс и доктор Зенгшток, защитники Шлагетера и Задовски, в течение предписанных законов суток подают кассационные жалобы. Но все их обоснования кассации единогласно были отвергнуты французами. Напрашивается предположение, что отклонение жалобы было уже заранее твердо установленным. Оставалась лишь попытка достичь смягчения приговора в порядке помилования. Но и здесь Шлагетер показал все свое человеческое величие и мужскую гордость: он кратко и твердо отказался от подачи какого-либо ходатайства о помиловании со словами: «Дорогой господин адвокат, я благодарю вас и доктора Маркса за ваше доброе намерение. Я не могу помочь вам осуществить это намерение. Я не привык просить о милости».

Только теперь, к этой поздней дате – Шлагетер сам об этом никогда не упоминал – появилось письмо доктора Беккера из Вюрцбурга, в котором он как очевидец описывал, как Шлагетер благородно спас дюжину французов от верной смерти в Верхней Силезии. В дальнейшем там рассказывалось, что Шлагетер с риском для собственной жизни освободил одного французского офицера от яростной толпы в июне 1921 года в Ратиборе. Это письмо было представлено французскому совету министров перед решением о помиловании.

Соперник Пуанкаре Тардьё потребовал еще более систематического расхищения Рура. 25 мая Пуанкаре закончил свою речь перед палатой неожиданным ударом: его твердый голос: театрально и с силой бросил своему противнику: «И вы осмеливаетесь говорить мне это в тот самый час, когда я как раз послал в Дюссельдорф приказ о расстреле Шлагетера!» Это была сознательная, служащая лишь сохранению своей власти ложь, чтобы доказать депутату, насколько жестоко он готов был действовать в Рурской области. Ложь и жалкий внутриполитический шахматный ход, так как этого приказа еще совсем не было! Теперь, после того, как он сам себя связал, обратного хода для него уже не было, несмотря на письмо в пользу Шлагетера. Пуанкаре не хотел терять лицо.

Любой, сердце которого не каменное, только с благоговением будет читать письма, которые Шлагетер после смертного приговора отправил своим родным домой. Он не жаловался на собственную судьбу, а только думал о своих родителях, которым вынужден был причинить эту боль.

«Дорогие родители, братья и сестры!», пишет он 10 мая,

«С 1914 года до сегодняшнего дня я из любви и чистой верности жертвовал всю свою силу и весь свой труд моей немецкой родине. Где она была в беде, туда направлялся я, чтобы помочь. Последний раз принес мне вчера мой смертный приговор...

Дорогая мать! Дорогой отец! Сердце готово разорваться при мысли, какую сильную боль и какую большую скорбь принесет вам это письмо...»

И в другом письме: «Масштаб моего наказания не может напугать меня. Если бы я был только один на свете, я вообще не знал бы, что могло бы быть прекраснее, чем умереть за отечество. Но о вас я беспокоился, день и ночь. Если бы я смог уберечь вас от этого, то я охотно два или три раза вышел бы под пули. Продолжайте оставаться такими же смелыми...»

Тем временем Хауэнштайн не бездействовал. В самых мелких деталях уже была подготовлена операция по освобождению Шлагетера, когда он и еще два борца из Рура были внезапно арестованы в Бармене по приказу прусского министра внутренних дел Карла Зеверинга. По мнению полиции, организация Хауэнштайна нарушала закон о защите республики! Даже во временном освобождении для проведения операции по вызволению Шлагетера было отказано. Им было горько узнать, что немецкая полиция обращается с ними как с преступниками. Что к ним так относятся немцы, становясь пособниками французов!