Александр Блок в воспоминаниях современников. Том 2

В то трехлетие (1919—1921) мы встречались с

ним очень часто — и почти всегда на заседаниях: в Сою­

зе деятелей художественной литературы, в Правлении

Союза писателей, в редакционной коллегии издательства

* В приемной висело объявление, что каждый из умерших

граждан Петрокоммуны «имеет право быть сожженным» в Ленин­

градском государственном крематории, который к тому времени не

был построен. ( Примеч. К. И. Чуковского. )

241

Гржебина, в коллегии «Всемирной литературы», в

Высшем совете Дома искусств, в Секции исторических

картин и др.

Через несколько месяцев нашей совместной работы у

него мало-помалу сложилась привычка садиться со мною

рядом и изредка (всегда неожиданно) обращаться ко мне

с односложными фразами, не требующими никакого от­

вета.

Перелистывает, например, сочинения Лермонтова и

долго рассматривает помещенный там карандашный

набросок Д. Палена, изображающий поэта «очень рус­

ским», простым офицером в измятой походной фуражке,

и, придвигая книгу ко мне, говорит:

— Не правда ли, Лермонтов только такой? Только на

этом портрете? На остальных — не он.

И умолкает, будто и не говорил ничего.

Вот он с такой же внезапностью рассказывает, тихо

улыбаясь, что на днях, когда он дежурил у ворот своего

дома на Пряжке, какой-то насмешливый прохожий погля­

дел на него и громко, нараспев процитировал строки из

его «Незнакомки»:

И каждый вечер в час назначенный

(Иль это только снится мне?)...

И опять надолго умолкает. Видно, что ирония прохо­

жего ему по душе.

Вообще чужая ирония никогда не уязвляла его. Он,

например, не только не обижался на тех, кто высмеивал

его «декадентщину», но часто и сам как бы присоединял­

ся к смеющимся. Помню, как смешили его пародии

Измайлова и даже грубияна Буренина, беспардонно глу­

мившихся над теми из его стихотворений, которые носи­

ли отпечаток высоких и мучительных чувств.

В последнее время он очень тяготился заседаниями,

так как те, с кем он заседал (особенно двое из них),

возбуждали в нем чувство вражды. Началось это с весны

1920 года, когда он редактировал сочинения Лермонтова.

Он исполнил эту работу по-своему и написал такое

предисловие, какое мог написать только Блок.

Помню, он был очень доволен, что привелось порабо­

тать над любимым поэтом, и вдруг ему сказали на одном

заседании, что его предисловие не годится, что в Лермон­

тове важно не то, что он видел какие-то сны, а то, что он

был «деятель прогресса», «большая культурная сила»,

242

и предложили написать по-другому, в более популярном,

«культурно-просветительном» тоне.

Блок не сказал ничего, но я видел, что он оскорблен.

Чем больше Блоку доказывали, что надо писать иначе

(«дело не в том, что Лермонтов видел сны, а в том, что

он написал «На смерть Пушкина»), тем грустнее, над­

меннее, замкнутее становилось его лицо.

С тех пор и началось его отчуждение от тех, с кем

он был принужден заседать. Это отчуждение с каждой не­

делей росло. Он отстранился от всякого участия в нашей

работе, только заседал и молчал.

Чаще всего Блок говорил с Гумилевым. У обоих поэ­

тов шел нескончаемый спор о поэзии. Гумилев со своим

обычным бесстрашием нападал на символизм Блока:

— Символисты — просто аферисты. Взяли гирю,

написали на ней: десять пудов, но выдолбили середину,

швыряют гирю и так и сяк, а она — пустая.

Блок однотонно отвечал:

— Но ведь это делают все последователи и подража­

тели — во всяком течении. Символизм здесь ни при чем.

Вообще же то, что вы говорите, для меня не русское. Это

можно очень хорошо сказать по-французски...

Их откровенные споры завершились статьею Блока

об акмеизме, где было сказано много язвительного о

теориях Н. Гумилева. Статья была предназначена для

затеваемой нами «Литературной газеты». Но статье не

суждено было увидеть свет, так как «Литературная газе­

та» не вышла 23.

Спорщики не докончили спора...

Помню также разговоры Александра Александровича

и с другим нашим товарищем по работе — замечатель­

ным востоковедом, академиком Игнатием Юлиановичем

Крачковским, человеком колоссальной учености, очень

замкнутым, обаятельно скромным. Блок много расспра­

шивал его о египтянах — для своей исторической карти­

ны «Рамзес». Особенно запомнился мне один из их раз­

говоров весною двадцатого года, когда вдруг обнаружи­

лось, что два профессора, которые всю зиму работали с

нами, тайно покинули Питер, ушли в эмиграцию и (по

слухам, почти достоверным) стали в эмигрантских газет­

ных листках клеветать на оставшихся.

И Блок и Крачковский говорили о них не то чтобы со

злобой, но с брезгливостью. Мне и в голову не приходило,

243

что уравновешенный, тихий Крачковский может так го­

рячо волноваться.

Позже, в 1921 году, Блок затвердил наизусть стихо­

творение Анны Ахматовой, где выражено такое же осуж­

дение ушедшим:

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: иди сюда,

Оставь свой край, глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда...

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух.

Он прочитал это стихотворение мне и ныне здрав­

ствующему С. М. Алянскому и сказал:

— Ахматова права. Это недостойная речь. Убежать от

русской революции — позор.