Анастас Микоян. От Ильича до Ильича. Четыре эпохи – одна судьба

– А кому сказать? – спросил Каганович. – И вообще, кто дал нам право судить мертвеца?

– Для начала скажем съезду, – ответил Микоян.

Мудрость и опыт аппаратной работы велели ему взять паузу, послушать сначала мнение других, а уж потом высказаться самому. Но был у него и другой опыт, оставшийся со времен собраний в бараках бакинских нефтяников, «мазутной армии». Чтобы сделать человека союзником, надо убедить его, надо смотреть ему в глаза и честно и искренне приводить аргументы.

– Съезду скажем, – повторил он. – Иначе получится, что мы нечестные люди.

– И кто же будет этот «самый честный»? – угрюмо, негромко поинтересовался Молотов. – Кто зачитает такой страшный документ?

– Хотите, Вячеслав Михайлович, вы и зачитайте, – спокойно сказал Хрущев. – Вы один из самых авторитетных руководителей страны.

Молотов побагровел и отвернулся.

– Разрешите высказаться, – сказал Первухин. – Логично будет, если доклад зачитает Петр Николаевич.

Поспелов вздрогнул. Михаил Первухин, генерал, военный инженер, специалист по химическому и ядерному оружию, много лет работал под началом Берии и ко всему привык.

– И надо опубликовать доклад, – продолжил он. – Напечатать и раздать делегатам. И завещание Ленина тоже. И письмо по национальному вопросу. (Имеются в виду продиктованные Лениным незадолго до смерти работы «Письмо к съезду» и «К вопросу о национальностях или об „автономизации»».)

Молотов потряс пальцем.

– Да, вот, кстати, про Ленина вспомнили, – сказал он. – Спасибо, товарищ Первухин. А что будет, если вообще все посыплется? Начнем говорить про Сталина, а нас спросят: а что теперь насчет Ленина? Насчет Маркса? Если Сталин с ними был в одном ряду? И что мы скажем? И кто будет вести эту дискуссию? Мы 30 лет работали со Сталиным, мы стали великой партией, провели индустриализацию, как с этим быть? Получается, что мы не туда завели всю страну? Все сделали неправильно? Как мы ответим на вопросы?

– Да, – сказал Каганович. – Допустим, скажем съезду. Я готов поддержать, если факты есть. Да, было истребление кадров. Я, между прочим, родного брата потерял. Давайте опубликуем и завещание Ленина тоже. Но мы тогда кто? Получится, что и борьба с троцкистами тоже ошибка? Нет, давайте еще думать. Как мы могли возражать Сталину? Все помнят, какая была обстановка! Я ничего не знал из того, что сказано в докладе. Мне НКВД не докладывал.

– Мне тоже, – сказал Ворошилов. – Я впервые услышал о таких страшных делах.

Каганович посмотрел на Ворошилова благодарно и продолжал:

– Нет, тут надо хладнокровно подойти. Строго политически! А то стихию развяжем!

– Верно, – сказал Ворошилов. – Надо делать очень осторожно. Всякая промашка будет иметь последствия. Враги-то ведь были! Были враги! Это не сам Сталин осатанел, это его враги довели! Было в нем и человеческое, было и звериное.

– Вот именно! – сказал Булганин. – Не было одного Сталина, было два! Если обнародовать, то надо уточнить, разделить роль Сталина на два этапа.

Микоян кивнул.

– В этом есть доля истины. До 1934 года был один Сталин, а потом изменился и стал принципиально другим. Узурпатор власти, которого все, и мы тоже, боялись. Я тоже считаю, что было два Сталина.

– Поддерживаю, – добавил Суслов. – В целом верно. Поделим его роль на два этапа.

Первухин выпрямился.

– Нет. Никаких двух Сталиных! Не будем говорить о положительной его деятельности, уже наслушались похвал! В этот раз только критика. Культ личности, истребление кадров.

– Товарищи, разрешите мне, – сказал Маленков. – Конечно, съезду надо доложить. Но про двух Сталиных не надо, люди не поймут. Давайте вообще по-другому это дело представим. Начнем с того, что испытываем чувство радости, оттого что наши товарищи оправданы, мы восстановили их добрые имена!

– Ничего себе радость, – усмехнулся Микоян. – Вы бы еще предложили отпраздновать это дело. Придем на съезд и скажем: «Вот, оказывается, расстрелянные люди, которых мы считали врагами, на самом деле не враги, давайте радоваться, товарищи!» Этого люди уж точно не поймут.

– Такая опасность есть, – сказал Шверник. – О ней забывать нельзя. Если не заговорит ЦК, заговорит улица.

Аверкий Аристов, один из авторов доклада, одобрительно кивнул.

– Вот именно, – сказал он. – Нельзя считать людей за дураков. Это, кстати, связано с высказываниями Молотова, Кагановича и Ворошилова, что члены Политбюро якобы «не знали». Это просто недостойно руководителей такого уровня. Все знали, сообща участвовали в обмане. Хотели сделать бога, а сделали черта. И не надо бояться, что партия потеряет авторитет, наоборот, она его приобретет.

Каганович задрожал.

– Тебя тогда в Политбюро вообще не было!

Тут подал голос Сабуров.

– Меня тоже не было. Ну и что? Я поддерживаю товарища Аристова. Вы, товарищ Каганович, фальшивите. Расстрелы невиновных – это не недостатки, а преступления. Если говорить правду, то всю и до конца.