Анастас Микоян. От Ильича до Ильича. Четыре эпохи – одна судьба

20 декабря 1937 года на собрании сотрудников НКВД в Большом театре в переполненном зале Микоян произнес длинную речь, полную похвал в адрес Сталина, Ежова и всего аппарата НКВД. Речь Микояна фиксировалась кинооператором[196]. Выступление неоднократно прерывалось аплодисментами. Предполагалось, что на собрании выступит сам Сталин. Ожидая его появления, организаторы перенесли начало мероприятия сначала на полчаса, потом на час. Однако в тот день вождь народов так и не появился в Большом театре.

Есть версия, что 20 декабря на собрании все ждали Сталина, именно он должен был выступать с программной речью. То, что Сталин не приехал, было полной неожиданностью для членов президиума, и они, прождав вождя более часа, непосредственно перед началом мероприятия срочно проголосовали за то, что выступать будет Микоян. Это решение было впоследствии оформлено как официальное решение Политбюро с датой на день раньше, то есть 19 декабря.

Можно предположить, что референтура ЦК или секретариата НКВД подготовила два варианта доклада. Один – для самого Сталина, второй – для того, кто будет читать доклад в отсутствие Сталина. Выбор пал на Микояна[197].

К настоящему времени опубликованы многие речи Анастаса Микояна, тексты его публичных выступлений в разные периоды его жизни и по самым разным поводам. Как правило, это тексты на многих десятках машинописных листов. Если бы Микоян сам писал свои речи, у него просто не осталось бы времени ни на что другое.

В первые годы перестройки и гласности многие представители творческой гуманитарной интеллигенции, творческой элиты: историки, публицисты, журналисты, писатели – активно обвиняли окружение Сталина в соучастии в репрессиях, судили их с высоты своего «морального авторитета». Однако, пока Сталин был жив, творческая и гуманитарная элита вела себя совсем иначе. Никакого протестного диссидентского движения не существовало за редчайшими исключениями. Наоборот, лучшая, самая талантливая часть творческой элиты активно обслуживала интересы социалистической системы, создавая соответствующие книги, фильмы и музыкальные произведения.

В выступлении на юбилее НКВД Микоян упомянул пионера Колю Жиглова (Щеглова), который сообщил в органы о том, что его отец расхищает колхозную собственность (см. речь А. Микояна от 20.12.1937, видео). Таких пионеров в те годы было несколько, самый известный – Павлик Морозов. Творческая элита СССР поспешила воспеть и прославить подвиг Павлика Морозова. Появилась «Песнь о Павлике Морозове» (автор стихов С. Михалков); крупнейший кинорежиссер Сергей Эйзенштейн задумал фильм «Бежин луг», рассказывающий о Павлике Морозове (фильм не был закончен); появились произведения писателя В. Губарева, поэта С. Щипачева и многих других. Как мы видим, творческая элита СССР активно обслуживала не только интересы руководства страны, но и интересы НКВД-ОГПУ. Однако сейчас никому и в голову не приходит обвинять вышеупомянутых мастеров культуры в пособничестве сталинскому террору. Никто не упрекает Булгакова за создание пьесы «Батум», восхваляющей таланты Сталина. Никто не упрекает Алексея Толстого за то, что он придумал лозунг «За Родину! За Сталина!». Никто не упрекает режиссера Ивана Пырьева за создание одиознейшего пропагандистского фильма «Кубанские казаки». Творческая гуманитарная интеллектуальная элита страны поспешила забыть о том, как формировала и обслуживала культ личности Сталина.

2

РЕКОНСТРУКЦИЯ

Москва. Кремль

1938 год. Август

В кабинете полумрак. Два часа ночи. За столом сидят двое: Сталин и Николай Ежов. На столе дымятся два стакана с чаем в серебряных подстаканниках, оба нетронутые. Ежов даже в сидячем положении выглядит почти карликом: его рост 151 сантиметр.

Чтобы казаться хоть немного выше, Ежов носил сапоги с высокой подошвой. Худой, слабогрудый, страдающий множеством заболеваний начиная от туберкулеза и заканчивая неврастенией, Ежов на первый взгляд казался слабаком. Однако Сталин знал – это не так. Часто именно самые слабые, болезненные люди, имеющие физические недостатки, претерпевшие в детстве и юности многие унижения, пробиваются на верхние этажи власти и даже становятся у руля государств.

Шторы в кабинете были задернуты, но створки окон открыты. Сталин непрерывно курил, табачный дым быстро выветривался, в кабинете было свежо.

Николай Ежов, 43-летний, выглядел моложе своих лет; в густой шевелюре ни одного седого волоса. «В его годы я уже был весь седой, – подумал Сталин. – Впрочем, он по тюрьмам и ссылкам не мыкался, да и на империалистической войне отсиделся писарем в тылу. Такого коротышку даже в строевые части не взяли». Ежов раскрыл папку, положил на стол документ.

– Это что? – спросил Сталин.

– Спецсообщение, товарищ Сталин, – ответил Ежов. – Подготовлено мною в единственном экземпляре.

У Ежова был ровный тихий голос, но, разговаривая со Сталиным, слова он произносил четко и ясно.

– Ты мне таких бумажек по двадцать штук в день присылаешь, – недовольно ответил Сталин[198]. – Некогда читать. Скажи, что там, в двух словах.