Анастас Микоян. От Ильича до Ильича. Четыре эпохи – одна судьба

В ночь с 3 на 4 марта, в два часа пополуночи, Микоян вошел в кабинет Сталина. Готовый документ уже лежал на столе, а рядом – синий карандаш.

Карандаши использовали все чиновники, все администраторы, все управленцы – от самого Сталина до секретаря низовой партийной организации. Микоян тоже больше любил карандаши. Перьевые ручки были менее удобны. С пера ручки в самый неподходящий момент могла упасть капля чернил, и тогда документ, испорченный кляксой, приходилось перепечатывать. С перьевой ручкой нужно было аккуратно обращаться, возиться с чернильницей и промокательной бумагой, поэтому использование карандашей самых ярких цветов – красного, синего, зеленого, черного – было повсеместной практикой на всех этажах управленческого аппарата.

Делопроизводство в Советской России оставляло желать лучшего. Сказывался низкий уровень грамотности новых чиновников – выходцев из рабоче-крестьянской среды. К каждому руководителю нужно было приставлять грамотного секретаря, способного составить документ без ошибок. Каждому секретарю требовались столь же грамотные машинистки, умеющие печатать документы быстро и тоже без ошибок. Машинописный лист, если в нем имелись ошибки, немедленно уничтожался, и машинистка изготавливала его заново. Все это происходило в ситуации непрерывной спешки, штурмовщины, работы в круглосуточном режиме, а с середины 30-х – и в обстановке страха за свою жизнь. «Чистописание», то есть умение пользоваться перьевыми ручками и чернилами, преподавалось в школах как отдельный предмет. Таким образом, карандаши спасали всех. Они были дешевы, с карандашом умел обращаться любой полуграмотный исполнитель.

Не следует думать, что Сталин использовал какие-то особые цветные карандаши для подписания «расстрельных» бумаг членами Политбюро или придавал значение цвету карандаша. Он брал тот карандаш, который был под рукой.

Сталин посмотрел на Микояна без выражения и показал на документ:

– Прочитай и скажи, что думаешь.

Микоян читал. Сталин ждал.

– Сколько их будет? – спросил Микоян.

– Около 20 тысяч, – ответил Сталин.

– То есть Берия хочет расстрелять 20 тысяч военнопленных?

Сталин криво улыбнулся, протянул руку к трубке, лежащей в пепельнице, но закуривать не стал.

– Товарищ Берия не хочет, – спокойно произнес он. – Товарищ Берия вынужден. Эти люди, польские офицеры, если мы их отпустим, однажды опять пойдут воевать против нас. Там все написано, Анастас. Это враги. Серьезные, настоящие, последовательные враги. Они опасны, и их много, целая армия. Если мы их не уничтожим, они будут уничтожать нас.

– Но они военнопленные, – возразил Микоян. – Я считаю, что разумнее будет использовать их в политической игре. Как аргумент в будущих переговорах.

Сталин кивнул.

– Я говорил с Молотовым, он сказал то же самое, но потом согласился.

Микоян снова перечитал документ.

На бумаге уже стояли визы Сталина, Ворошилова и Молотова.

– А что будет дальше? – спросил Микоян. – Если мы это сделаем, поляки нас никогда не простят. Мы создадим себе вечных врагов. Это может повредить нам в будущем.

Глаза Сталина сделались желтыми и заблестели. Он заложил руки за спину и подошел ближе к Микояну.

– Я тоже не хочу никого прощать. Ты, может, забыл, что 20 лет назад после войны с белополяками мы потеряли пленными больше ста сорока тысяч солдат. Из них домой вернулась только половина. Около 60 тысяч погибли. Умирали от холеры, от дизентерии, от голода. Зимой замерзали заживо. Поляки их держали в ямах, как животных. Запрягали вместо лошадей и пахали на них. 60 тысяч человек довели до скотского состояния, а потом и до смерти. С точки зрения стратегии и военной теории, если враг уничтожил 60 тысяч наших солдат, нам следует нанести ответный удар и уничтожить такое же количество солдат противника. Если армия буржуазно-националистической Польши уничтожила 60 тысяч наших военнопленных, мы должны нанести польской армии сопоставимый ответный урон. Я обсуждал это с Ворошиловым, и он со мной согласился. Вот его подпись. Вот моя подпись. Молотов тоже подписал. Как видишь, это не мое решение, а общее мнение товарищей по Политбюро.

– Получается, это просто месть, – произнес Микоян. – Мы расстреляем пленных, потому что хотим отомстить?

– Думай, что хочешь, – сухо сказал Сталин. – И далее я тебя не задерживаю.

Микоян молча взял синий карандаш и подписал.

– Я могу идти?

Сталин кивнул. Микоян вышел. В приемной он взял со стола графин с водой, налил полный стакан и залпом выпил. «Да, это месть, – подумал он. – Но не за то, что ты говоришь».