Андрей Громыко. Дипломат номер один

– Понимаешь, какое дело: жизнь моя сложилась так, что с малых лет работал в деревне, с юношеских лет – на заводе, а потом – партийные комитеты и на всю войну – армия. Никогда я с этой чертовой внешней политикой дела не имел и совсем в ней не разбираюсь. А теперь вот выбрали президентом, и приходится заграничными делами заниматься. Мне нужен человек, который помог бы войти в курс дела, сориентироваться в наиболее важных вопросах.

Леонид Ильич убедился в высоком профессионализме своего помощника, его надежности, феноменальной работоспособности. Привык даже прилюдно спрашивать его совета. Иногда во время переговоров Брежнев, высказав какое-то предположение, поворачивался к сидящему рядом помощнику и спрашивал:

– Я правильно сказал?

Леонид Ильич доверял ему и даже позволял спорить с собой. Александров-Агентов, если считал, что прав, смело отстаивал свою точку зрения.

А Хрущев министра иностранных дел считал просто чиновником и самостоятельной роли для него не видел.

Громыко был поставлен в весьма невыгодное положение. Скажем, вся подготовительная работа по возведению берлинской стены в 1961 году – а раздел Берлина оказал огромное влияние на ситуацию в Европе – прошла мимо него.

Хрущев обращался к главе ГДР Вальтеру Ульбрихту через советского посла в Берлине Михаила Георгиевича Первухина, недавнего члена Президиума ЦК. Посол тоже писал из Берлина лично Хрущеву и еще долго колебался, отправлять ли копию Громыко, зная, что Никита Сергеевич недолюбливал министра. Юлий Александрович Квицинский вспоминал: «Когда наш посол в ГДР М.Г. Первухин в обстановке крайней секретности выполнял указание Хрущева о закрытии границы в Берлине, между ним и представителем КГБ в ГДР всерьез обсуждался вопрос о том, надо ли вообще информировать министра: кто его знает, может быть, Хрущев не считает необходимым держать его в курсе дела».

Потом посол Первухин все-таки решил поставить министра в известность, чтобы совсем уж не портить отношения с Громыко.

Право послов напрямую обращаться к первому лицу Андрею Андреевичу совсем не нравилось. Но министр иностранных дел ничего не мог поделать, особенно если какой-то посол пользовался доверием высшего руководства. Так произошло с Анатолием Федоровичем Добрыниным, прослужившим послом в Вашингтоне почти четверть века.

Назначение Добрынина сопровождалось драматической историей. Никита Сергеевич не страдал шпиономанией, но иногда ему казалось, что где-то в аппарате засели иностранные разведчики. Читая подготовленные для него обзоры зарубежной прессы, Хрущев с удивлением видел, что американцам точно известны и состав нашей армии, и ее вооружение. Он возмущенно спросил министра обороны маршала Родиона Яковлевича Малиновского:

– Что же это такое? Может, их агенты имеются в нашем Генеральном штабе? Как противник столь быстро узнает все наши новости?

Флегматичный Родион Яковлевич пожал плечами:

– Видимо, тут заслуга американской воздушной разведки и других технических средств.

Такая же подозрительность охватила Хрущева, когда он узнал, что американское посольство в Москве выяснило имя нового советского посла в Вашингтоне раньше, чем оно было официально названо. 8 января 1962 года, рассуждая на Президиуме ЦК о внешней политике и отношениях с американцами, Хрущев вдруг озабоченно заметил, обращаясь к министру иностранных дел:

– Вообще в Министерстве иностранных дел, товарищ Громыко, надо посмотреть. Сейчас страх сталинский снят, и поослабло. Например, через кого узнал Томпсон, что мы выдвигаем послом Добрынина?

Анатолий Добрынин с апреля шестидесятого года заведовал американским отделом и был членом коллегии Министерства иностранных дел. Перед этим он успел два с половиной года поработать в Нью-Йорке заместителем генерального секретаря ООН.

– Томпсон, – продолжал Хрущев, – получил эту информацию доверительно в то время, когда это никому не было объявлено. А это такое дело, что должны единицы знать. Я и вы. Кто же еще знал кроме вас? Через кого это произошло? И мы не можем узнать. Разболтали. Томпсон говорит, что это доверительно было сказано, поэтому не могу назвать имя, чтобы русские не узнали источник, откуда я узнал. Это уже говорит о том, что есть человек, который ему доверительно говорит. Это уже измена, это уже предательство. Кроме того, я считаю, что американцы имеют кого-то в нашей разведке, потому что просачиваются некоторые материалы, довольно близкие к истине. А почему мы можем исключить, что нет таких людей в МИД?