Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Успешные писатели, особенно работающие в сфере театра, находятся в исключительном положении. Преуспевающий драматург, получающий 5–6 процентов от кассовых сборов, является сегодня единственным «законным буржуа» в России, и никто не посягает на его богатство. <…> Кроме того, писателям выдаются продовольственные карточки с повышенными квотами, которые дают им право получать масло и сыр и все другие «предметы роскоши», недоступные многим простым смертным. Советский Союз очень благосклонен к авторам в этом отношении. Все более-менее известные профессиональные писатели получают такие пайки. Таких авторов в Ленинграде семьдесят пять, в Москве около ста[475].

Складывается впечатление, что в первые месяцы своего пребывания на Западе Замятин без особых опасений отправлял материалы для публикации в СССР, о чем свидетельствует его яростное письмо в «Литературную газету». Однако он был гораздо более осмотрителен, когда дело касалось его высказываний во французской прессе, так как полагал, что советское посольство внимательно следит за его выступлениями в печати. Судя по всему, он не хотел рисковать своим паспортом. То, что он стал частью эмигрантской общины поздно, спустя десятилетие после отъезда основной части белой эмиграции, привело не только к отличиям в политических взглядах и опыте, но также и к его особому положению, так как в свое время он принимал участие в напряженных конфликтах, шедших в советской литературе в 1920-х годах. По эссе и интервью Замятина очень хорошо чувствуется, насколько сильно он переживал о развитии русской литературы в новом советском государстве. Поскольку у него не было собственных детей, его занимали успехи тех, кого он считал своими протеже – «Серапионовых братьев». Находясь во Франции, он внимательно следил за поворотами в советской литературной политике, постоянно пытаясь заново оценить, как идут дела в России, и выискивая в политической суматохе признаки того, что там возрождаются истинные литературные ценности. Русская советская литература была его литературой, и пройдет еще несколько месяцев и даже лет жизни за границей, прежде чем это чувство прямого отождествления с ее проблемами сменится разочарованием и бессильным сожалением.

Тем временем ему наконец удалось уехать из Парижа в долгожданный отпуск. В 1927 году Григорьевы приобрели виллу, которую назвали «Бориселлой». Этот очаровательный дом находится недалеко от Ниццы, на высоком склоне холма небольшой средневековой деревушки Кань-сюр-Мер. Сюда ведут крутые и извилистые мощеные улочки, по краям которых вьется глициния. В это место, которое теперь называется О-де-Кань, часто приезжали художники. Отсюда недалеко до поместья в Коллет, где десятью годами ранее вплоть до своей смерти жил Ренуар, а также до Ванса, где Матисс будет расписывать часовню десять лет спустя. 25 февраля Людмила приехала на виллу «Бориселла». Она всем понравилась, по крайней мере поначалу. Б. Д. Григорьев, уехав в Прагу, в начале апреля писал Замятину, остановившемуся в то время в его парижской квартирке: «Очень счастлив узнать от Елизаветы Георгиевны, что Людмила Николаевна такая необыкновенная и чуткая женщина, с которою быть вместе и легко и приятно. Это очень ценно, ибо Елизавета Георгиевна очень стала нервной и даже сложной…» Григорьев передавал, что все их общие друзья в Праге тепло отзывались о Замятине, а сам он мечтает вернуться во Францию:

Теперь я уж, наверное, натурализуюсь и очень скоро, французом. <…> Знаю, это на все сто-сотых. Кончено с Россией. Так надо. Когда-нибудь попадем с тобою в New York, сам поймешь, что не востоку жить, а западу. <…> Я здесь всем говорю, что тебя больше не отдам большевикам, даже на побывку не отдам. <…> Как рад, что Вы оба приехали и будете с нами еще долго. Обнимаю тебя Евгений и желаю много удач в милом и единственном Париже[476].