Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

В итоге в официальных советских кругах почти не последовало реакции, несмотря на то что в этом весьма важном интервью Замятин обрисовал свое литературное положение во Франции. Возможно, одной из причин было то, что первый секретарь посольства Барков примерно в это время был переведен в Китай, так как его антисемитизм вызвал «волну сильной неприязни» во внутренних кругах посольства [Dullin 2008: 75].

Замятин заранее подготовил текст второго интервью – на этот раз он дал его Познеру и намеревался опубликовать в «Монд» Барбюса вскоре после выхода первого, данного Лефевру. В этом втором интервью он утверждал, что система пятилеток оказалась не совсем подходящей для советской литературы, так как большинство авторов не имели никакого представления о промышленности и технологиях – конечно, сам он был исключением. Литература должна оставить излюбленные пролетарскими писателями насущные темы и заниматься другими вопросами:

Одна из таких тем, пока еще очень робко затрагиваемых в советской литературе, это вопрос об отношении личности и коллектива, личности и государства. На практике сейчас этот вопрос решен полностью в пользу государства, но это решение не может не быть только временным: в государстве, которое ставит своей конечной задачей сведение на нет государственной власти, эта проблема раньше или позже несомненно возникнет в очень острой форме. <…> Другая, очень актуальная сейчас тема в советской литературе, по существу очень близко связанная с первой, это тема о положении художника в обществе, организованном на новых принципах. Это – тема более безопасная, менее взрывчатая, чем первая, и вдобавок она более непосредственно затрагивает писателей именно сейчас, когда делаются опыты государственного регулирования «литературной промышленности».

Он также отмечал, что в целом советская литература не очень-то интересуется «любовными треугольниками», которые так часто появляются в сюжетах европейской литературы, да и само советское государство не слишком вмешивается в вопросы семьи и интимных отношений. Однако он предвидел, что наступит время, когда государство обратится к этим вопросам и озаботится совершенствованием человеческой расы, а следовательно, и евгеникой – и, по его мнению, в этой теме найдется много интересного материала для художников будущего[473].

Он начал беспокоиться о возможных последствиях интервью Лефевру и в спешке написал Познеру: «Я думаю вот что: не лучше ли в связи с этим задержать материал, посланный Вам для “Monde” – чтобы не подливать еще масла в огонь?» Как вариант он предложил опубликовать его с довольно странным дополнением, в котором Познер «задаст» ему вопрос об успехах индустриализации, а он опишет – разумеется, с искренней гордостью – заметный рост в производительности судостроения на советских Путиловских верфях между 1926 и 1931 годами[474]. Эта вставка, конечно, выглядела бы совершенно неуместной рядом с остальными вопросами. Но Познер, видимо, согласился с тем, что в целом будет разумнее попридержать материал, и это «интервью» при жизни Замятина опубликовано не было.

Замятин возобновил попытки произвести впечатление на западных читателей и дал еще одно большое интервью, вернувшись летом на некоторое время в Париж. На этот раз оно предназначалось не для французской, а для британской аудитории, и провел его Александр Верт, парижский корреспондент «Манчестер Гардиан». Как отмечал Замятин, это была практически единственная английская газета, которую в то время можно было найти в советских публичных библиотеках и читальных залах. Верт отметил, что Замятину, в его сорок восемь, на вид можно было дать не больше тридцати пяти лет, а в его серых глазах постоянно мелькали искорки иронии. Он производил впечатление очень активного и чрезвычайно компетентного человека, в котором не было ничего от «мечтательного славянина». Он описал Верту привилегированную жизнь, которую вели писатели в России, признавая, что по советским стандартам иметь трехкомнатную квартиру в Ленинграде, как они с Людмилой, было исключением из правил: