Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Замятина, естественно, беспокоила и репутация, которую он приобретет во французских кругах. Он впервые дал два коротких интервью французской прессе в середине апреля, перед самым отъездом на юг[468]. Для публикации следующих, более длинных, он тщательно подбирал издания: первое интервью было отправлено в «Les Nouvelles Litteraires» – влиятельный, но независимый еженедельник, а второе – в «Монд» Барбюса [Галушкин 1999: 13]. Однако по разным причинам ни одно из них не произвело ожидаемого эффекта. Интервью, данное главному редактору «Les Nouvelles Littdraires» Фредерику Лефевру, вышло 23 апреля. Замятин серьезно подготовился к нему, вплоть до того, что заранее подготовил некоторые из своих ответов и попросил Познера перевести их, поскольку интервью было частью очень престижной серии. В 1932 году Лефевр опубликовал аналогичные интервью со Стефаном Цвейгом, Андре Моруа и другими писателями. Иными словами, для Замятина это было отличной возможностью представиться французским читателям [Галушкин и Любимова 1999: 337]. Он сфокусировался на своем самом известном во Франции произведении – романе «Мы», и прокомментировал его сходство с романом «О дивный новый мир» Хаксли, который только что вышел в печати:

Близорукие рецензенты увидели в этой вещи не больше, чем политический памфлет. Это, конечно, неверно: этот роман – сигнал о двойной опасности, угрожающей человечеству: от гипертрофированной власти машин и гипертрофированной власти государства. Американцы, несколько лет тому назад много писавшие о нью-йоркском издании моего романа, не без основания увидели в нем критику фордизма. В своем последнем романе английский беллетрист Олдос Хаксли развивает почти те же самые идеи и сюжетные положения, которые даны в «Мы». Дрю Ля Рошель на днях рассказывал мне, что при встрече с Хаксли он даже спрашивал его, не читал ли Хаксли «Мы»; оказалось, что нет. Что и подтверждает, что эти идеи витают в грозовом воздухе, которым мы дышим[469].

Во всяком случае, Олдос Хаксли, тогда тоже живший во Франции, узнал об авторе романа «Мы» вскоре после публикации романа «О дивный новый мир». 23 июля он написал рецензию на статью Замятина о театре, напечатанную в «Le Mois», в которой говорилось: «В настоящее время русские, видимо, больше всего подходят на роль пророков»[470].

Возможно, для того, чтобы повысить свои шансы пробиться в парижские театральные круги, в разговоре с Лефевром Замятин особо подчеркнул свой недавний опыт работы в качестве драматурга: «В последние годы я в основном занимался театром. Если вы хоть раз в жизни видели театральный зал, взволнованный вашей пьесой, – вы этого никогда не забудете. Особенно, если дело происходит сейчас, в России, где в театре не публика, а народ, перед которым только теперь открылись двери в театр и который воспринимает все особенно живо и свежо»[471].

Однако когда это интервью вышло, Лефевр снабдил его весьма провокационным названием и подзаголовками, например такими: «Писатели в СССР: деньги есть, но нет свободы». В некотором смятении Замятин писал Познеру:

Меня очень огорчил наш cher confrere Lefevre [милый коллега Лефевр]: несмотря на все мои предупреждения, ухитрился-таки подложить мне свинью своими заголовками… <…> Данный мною материал – по-моему, достаточно объективный и сдержанный – использован так, как мне бы этого не хотелось. Свое обещание послать мне этот материал для корректуры он исполнил, а потом подсыпал такого перцу, что я до сих пор чихаю. При случае, если встретите Баркова [из посольства], попробуйте так, к слову, разведать, какое впечатление произвел этот лефевровский перец, и скажите, что для меня это было сюрпризом[472].