Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Это действительно были две основные проблемы, с которыми ему пришлось столкнуться во Франции. Во-первых, было важно, как к нему отнесутся в политических и общественных кругах русской эмиграции, полных внутренних сложностей и взаимных подозрений. Напряженность возросла с 1927 года, когда советское посольство запретило своим гражданам, выезжающим за границу, встречаться с представителями белой эмиграции [Menegaldo 1998: 97; Livak 2003:10]. До конца не ясно, встречался ли Замятин, например, с Буниным, хотя Бунин, как известно, высоко ценил его творчество и ставил его выше Ремизова[463]. Второй проблемой, как хорошо понимал Слоним, был поиск средств к существованию. По крайней мере в одном отношении Замятины имели преимущество, и это им в декабре прошлого года объяснила Е. Г. Григорьева: «У вас советские паспорта, а мы – эмигранты – это два разных лагеря, вам легче достать [визы], чем нам, эмигрантам, ибо эмигранты – безработные, и французы боятся, что от них работу отнимешь, и неохотно дают визы, вы же, у которых есть родина, куда вы можете всегда вернуться – не опасны для безработных»[464]. С другой стороны, теперь им нужно было начать зарабатывать самим.

Находясь в Париже, Замятин мог читать газеты, выходившие на родине, и в феврале он увидел в «Литературной газете» русские переводы статей, напечатанных в чешской коммунистической газете «Руде право» и осуждавших его за пражскую лекцию «Современный русский театр». Как он позже жаловался Федину:

За мою лекцию в Праге о русском театре «Литературная газета» меня обматерила – дело привычное. <…> На днях пойду туда [в посольство], буду ругаться насчет статеек, о которых ты писал. Чего эти молодцы добиваются? Хотят вывести меня из терпения? Добьются однажды. Пошлю матерное «письмо в редакцию», которое, разумеется, не напечатают[465].

30 марта он сочинил полное негодования открытое письмо, которое отправил в Москву через советское посольство. Как он уже писал, он не рассчитывал, что оно будет опубликовано. Но, должно быть, он не посчитал это чересчур безрассудным поступком для человека, только что приехавшего из СССР, и полным сжиганием мостов. Ведь он обсудил и передал письмо с помощью советских дипломатов в Париже, которые еще недавно угощали его изысканными обедами. Возможно представители посольства, да и сам Замятин, в то время предполагали, что в советской культурной среде скоро наступит определенная либерализация? Очевидно, в первые месяцы эмиграции он считал, что сохраняет свои позиции в советской культуре, и все еще внимательно следил за спорами и дискуссиями о том, чей голос будет решающим в литературе. Он верил, что отправить открытое письмо, выражающее его взгляды, в ведущее московское литературное издание – разумно и не слишком опасно. В своем письме он жаловался на переиздание статей из «Руде право» и на комментарии к ним, из которых следовало, что он классовый враг. Он прислал Федину копию этого письма «для развлечения»: «Конечно, не напечатают, черти лиловые, ибо я не посыпаю пеплом главы. Прочти и пошли встревоженным друзьям в социалистическом отечестве (если завел машинку – отстучи, будь добр)»[466]. Он твердо решил, что о его письме должно быть известно и его друзьям: он послал 3. А. Никитиной еще один экземпляр «для ознакомления» и добавил: «Покажите Мишам» (включая Слонимского и Зощенко), еще раз упомянув, что оно было подано «официальным путем», через посольство[467]. 21 апреля Слонимскому конфиденциально дали знать, что «Литературная газета» получила от Замятина «очень формально искусное опровержение» направленных против него обвинений, но что оно и правда не будет напечатано [Фрезинский 1996а: 188–189].