Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Недолго думая, вожди этой группы решили «перевоспитывать» остальных писателей… <…> Нетерпеливые конквистадоры стали осуществлять свою задачу методами, так сказать, артиллерийскими, пользуясь тем, что фактически в их руках было монопольное право литературной критики. Их критические бомбы были почти неизменно наполнены одним и тем же удушливым газом: обвинением в политической неблагонадежности. Результаты этого артиллерийского воспитания были, разумеется, самые плачевные: одни из «воспитываемых» надолго замолкли, в произведениях других зазвучали нестерпимо фальшивые ноты, оскорблявшие даже невзыскательный слух[482].

Федину он писал: «РАПП обратился в пар… Как ты на этот счет думал»[483]. Это подтверждает, что главным источником оптимизма Замятина в отношении советской литературной политики, отраженного в его написанных ранее статьях, написанных в предыдущие недели, вероятно, был хорошо информированный Федин. В беседе с Вертом Замятин выразил надежду, что пролетарские писатели и попутчики теперь объединятся в новую организацию, и это пойдет всем на пользу [Tejerizo 1988: 80–83].

Фотография Замятина (предположительно 1930-е годы) (автор неизвестен)

Постникову, с которым Григорьев пересекался в Праге, он сообщил, что постоянно ведет переписку «…на трех языках – русском, французском, английском. Удочки заброшены во все страны, рыба клюет, и крупная – в Париже, но вытащить – пока все еще не вытащил почти ничего: так, мелочь, пескаришки…» Во второй половине мая должен был состояться обед, на котором он собирался рассказать о театре в России и прочитать публичную лекцию – и то, и другое на французском языке. Кроме того, он планировал организовать вечер читки своих рассказов. Дальше он добавлял:

Выглянуло солнце, меня утащили гулять. Кончаю это письмо уже вечером. Дом, где я живу – на горе. Внизу сейчас орут лягушки, кричит филин, поет соловей. А наверху – огни лестницей: маленький средневековый городишко, узенькие улички, ворота, арки, небольшой замок посередине. Место – чудесное. Жаль только – далеко от моря, летом бы куда-нибудь к воде поближе. Впрочем, до лета еще много воды утечет – далеко не заглядываю[484].

29 апреля он писал Ремизовым, что за последние полгода очень устал от новых людей и впечатлений, поэтому сейчас наслаждается тишиной и покоем. На следующий день они собирались ехать в Ниццу, чтобы отстоять на пасхальной заутрене в русском православном соборе[485].

Почти сразу после приезда на юг Замятин попросил Познера попробовать опубликовать недавно написанный им очерк «О моих женах, о ледоколах и о России»[486]. Эта статья вышла только 4 января 1933 года в «Marianne», но, очевидно, была написана в первые недели его пребывания в Париже. Один из самых замечательных его очерков начинается с признания, что у него есть две жены: техника и литература. Это вновь было сознательной отсылкой к известному высказыванию Чехова о том, что у него есть две жены – литература и медицина. «И сегодня я хочу изменить литературе со своей старой, технической женой: я хочу написать… о ледоколах». Ледоколы были особыми русскими судами, всего их было построено лишь двенадцать, и в основном за границей. Их задачей было создание новых путей между Европой и Россией. Поскольку сам Замятин часто принимал непосредственное участие в их строительстве, они тоже стали его «детьми». Он с нежностью описывает, как ледокол прокладывает себе дорогу сквозь льды своим тяжелым и тупым носом – в этом процессе он видел воплощение типичных черт самой России: