Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Ему пришлось померзнуть, проехав шесть часов из Сочи в Гагры в открытом автобусе. Однако он встретился с друзьями – Никитин тоже был там, – и они совершили несколько прогулок по красивым местам: «Я огорчаюсь, что Вы – на Моховой и не видите всего этого. Для меня, в конце концов, все это пропадает даром, я какой-то неживой, а Вы бы могли радоваться всему этому» (23 сентября). Теперь он весил около 70 килограммов. Он был сильно встревожен, когда увидел в газете, что БДТ не разместил «Атиллу» в программе своего нового сезона (7 октября). А 15 октября московский Вахтанговский театр написал ему о своем решении не ставить «Атиллу»: «Ваша пьеса прежде всего нам не по силам. Но и кроме того она несколько туманна, как сценическое действие»[293].

И опять за границей его работы вызывали гораздо больший энтузиазм. Тем летом Либерман написал из Берлина и просил прислать три пьесы – «Огни св. Доминика», «Общество почетных звонарей» и «Атиллу» – для перевода на немецкий язык. Перевод «Островитян» уже был готов, и он уверял, что смог найти переводчика для «Мы» [ОР ИМЛИ. Ф. 47. Оп. 3. Ед. хр. 122]. Также пришло письмо из Лондона, автор которого сообщал, что англичане с интересом следят за его литературной карьерой, и предлагал перевести его последние произведения, приняв во внимание советы сэра Бернарда Пареса, директора Центра славянских и восточноевропейских исследований в Лондоне[294]. В 1926 году коллега Бернарда Пареса по Лондонскому университету Д. С. Мирский, который уже перевел «Пещеру» на английский язык, посвятил Замятину главу в книге и часть статьи о современной русской литературе, охарактеризовав его как одного из немногих «живых классиков» в СССР [Казнина 1997: 218–219; Smith 2000: 127, 134]. В августе Р. О. Якобсон написал письмо из Праги, чтобы сообщить подробности о планируемой осенью публикации «Мы» на чешском языке. Сначала она выйдет в нескольких выпусках (октябрь – декабрь) газеты «Lidove noviny» в переводе В. Кёнига, а следующей весной выйдет отдельной книгой в издательстве «Aventinum» (там уже были изданы произведения Эренбурга). Якобсон добавил, что русский машинописный текст, с которым он работал, был довольно плохо пропечатан: в нем были пропущены буквы и символы на латинице. Поэтому он тоже хотел получить экземпляр книги на английском[295]. Интересно, кстати, что сам Замятин редко потом упоминал эти широко известные публикации романа на чешском языке.

15 ноября он выступил от имени ВСП на пятом юбилейном вечере в БДТ, посвященном памяти Блока. Поскольку Замятин не хотел оценивать поэтическую деятельность Блока, он предпочел говорить о нем как о человеке, любимом многими:

Блок был человеком необычайного горения, благородства, необычайной искренности, честности, прямоты. И дело в том, что стихи он писал не чернилами, а своею кровью. <…> В Блоке мы любим лучшее, что есть в нас. <…> Поэт же Блок будет жив, пока живы будут мечтатели, пока живы будут вечно идущие, а это племя у нас в России – бессмертно [Галушкин и Любимова 1999: 145–146] («Речь на вечере памяти А. А. Блока»).

Замятин временно одолжил у Гребенщикова книгу частушек для подготовки текста «Блохи» в БДТ[296]. Режиссер Монахов, которым он восхищался еще с того времени, когда тот сыграл Шейлока в «Венецианском купце» в 1920 году[297], постоянно советовался с Кустодиевым. Он хотел создать постановку, которая еще сильнее отступала бы от лесковского литературного оригинала в сторону стилизации, с использованием фольклорных шуток и традиционного лубка. Текст пьесы Замятина был опубликован в 1926 году и вызвал множество споров[298].29 ноября, через четыре дня после премьеры в БДТ, даже состоялось официальное научное обсуждение этого сочинения с участием ведущих критиков, в том числе Эйхенбаума, В. М. Жирмунского, С. С. Мокульского, В. В. Виноградова и К. К. Вагинова. Записанный текст обсуждения был опубликован в январе 1927 года вместе со статьями Замятина, Кустодиева и Монахова[299]. В статье Замятина «Народный театр» отмечалось, что темы русского народного театра иногда проникали на сцену, а вот присущие ему жанровые формы – нет. При работе над «Блохой» ему нравилось создавать далекую от реализма, стилизованную, почти фарсовую пьесу, в которой преобладали элементы веселой игры[300].