Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

В декабре 1926 года он также написал сатирическое «Житие Блохи», предназначавшееся для собрания шуточного общества «Фига», которое в 1926–1927 годах время от времени устраивало вечера литературных пародий. Кустодиев создал фронтиспис для этого текста – портрет одетого в монашескую одежду Замятина, язвительно улыбающегося и показывающего фигу волосатой рукой. Художник также подготовил несколько смешных и неприличных иллюстраций для «Жития Блохи». Этот текст – аллюзия на непристойный рассказ Замятина, где монах якобы родил ребенка. Здесь же преподобный Замутий рожает блоху, а она в мгновение ока превращается в демоническую соблазнительницу, перед чарами которой не устоял МХАТ. Затем целый год она томится в Александрийском театре, и только Монахов из БДТ спасает ее, не дав умереть. Но требование пролетарского критика, чтобы она приносила пользу советской индустриализации, приводит к ее преждевременной смерти. «Житие Блохи» было опубликовано тиражом в 500 экземпляров в 1929 году[301].

Б. М. Кустодиев, карикатура на Замятина (1927 год) (Иллюстрация к «Житию блохи», Ленинград, 1929)

В январе 1927 года Замятин вместе с Зощенко и Маршаком писал новый шуточный текст для «Фиги» в честь предстоящего визита в Ленинград режиссера Всеволода Мейерхольда. Авторы подтрунивали над его сенсационной постановкой «Ревизора», премьера которой прошла в Москве в декабре прошлого года. В своем «Приветствии от месткома покойных писателей» они настаивали, чтобы Мейерхольд пошел еще дальше и переделал другие произведения классиков русской драмы, названия которых они предлагали модернизировать: «Власть тьмы» Льва Толстого станет «Электризацией деревни», а «Месяц в деревне» Тургенева будет переименован в «Четыре субботника в деревне», и т. д.

4 января 1927 года Рижский театр русской драмы (режиссер которого работал с Замятиным в БДТ и поставил в сентябре прошлого года «Общество почетных звонарей») устроил премьеру собственной постановки «Блохи»[302]. В это же время Замятин получил письмо из Лондона от Зинаиды Венгеровой, напоминавшей об их знакомстве десятью годами ранее, когда он был в Англии. Она узнала о «Блохе» и думала, что сможет найти режиссеров для постановки пьесы в Великобритании или США, где публику наверняка заинтересует ее англо-русская тематика. К следующему лету она выполнила черновой перевод пьесы на английский и отдала текст американскому драматургу Дж. Балдерстону, чтобы тот показал его директорам местных театров. Однако к январю 1928 года она признала, что надежды вызвать интерес к «Блохе» в Америке, где ее посчитали слишком заумной, не оправдались[303].

В январе 1927 года Людмила была в Москве. Замятин сообщил ей, что получил письмо от своей тети Вари из Лебедяни: она жаловалась на сильный холод и просила о помощи, поэтому он собирался послать ей денег. Варя была на несколько лет младше Марии Александровны, всю жизнь жила в родительском доме или где-то рядом, так и не выйдя замуж. Он всегда был очень близок с ней, поддерживая отношения и после смерти матери[304].

2 февраля Гребенщиков снова написал Замятину о том, как привязан к нему: «Я действительно тебя очень люблю, очень ценю и глубоко уважаю. <…> Тебя считаю очень порядочным человеком, чту твою порядочность». Но затем он предостерег: «Милый мой, вдумайся в просьбу, вслушайся в нее: будь осторожней. Отбрось к черту бравады (даже перед собою). Пусть прозвучит литературно, но: пожалей и других и себя. Время сейчас и глухое, и смутное. <…>…будь позамкнутей, держись высокомерней»[305]. Одним из примеров отсутствия «осторожности» у Замятина стала его новая статья «Цель», вышедшая тогда же, в феврале. Он хотел присоединиться к литературной дискуссии о целях современной литературы между М. С. Шагинян, близкой к «Серапионовым братьям», и Л. Л. Авербахом из ВАППа. Замятин утверждал, что пришло время выйти за рамки классовой ненависти. Искусство не должно служить классу, находящемуся у власти, – ведь это может привести только к раболепству. Писатели должны смотреть дальше дня сегодняшнего, обращаясь к будущему. «Цель искусства, и литературы в том числе, – не отражать жизнь, а строить ее, организовывать ее (для отражения жизни есть малое искусство: фотография и газета). Что значит для художественной литературы “организовать жизнь”?» Художник, – отвечает он здесь же, – должен видеть самые важные цели, стоящие перед человечеством, и использовать эмоции и иронию, чтобы расшевелить и вдохновить читателя. Поэтому смелая сатира в десять раз полезнее повестей о молочных кооперативах. Эта статья не была опубликована при его жизни [Галушкин и Любимова 1999: 142–145] («Цель»).