Анна Каренина. Не божья тварь

Обеспокоенный явной переменой, Вронский переводит разговор: когда же едем? - спрашивает он. Послезавтра, в воскресенье, отвечает Анна, чем быстрей, тем лучше. Но послезавтра я не могу, говорит Вронский, в этот день мне нужно быть у матери по делам... отложим отъезд на три дня!

Она с подозрением пристально посмотрела на него, и он смутился от ее взгляда. Это раззадорило ее ревность - женщины, поджидающие Вронского в засаде, уже давно всюду мерещились ей. А Вронского уже давно и дико раздражает ее беспочвенная ревность - он уверен, что это всего лишь еще один хитрый способ навязать ему свою волю. И он абсолютно прав - чуть позже она сама признается в этом.

Началось препирательство из-за даты отъезда. И вот не прошло и пяти минут, как Анна припомнила ему вчерашнюю "ненатуральность", при этом выдав свои мысли за его слова: "Ты ведь говорил вчера, что я не люблю дочь, а притворяюсь, что люблю эту англичанку, что это ненатурально..."

Что ж, на воре шапка горит... Но ведь, кажется, она твердо решила не устраивать скандала сегодня? Так что же случилось, почему она снова упрекает его?!

"На мгновенье она очнулась и ужаснулась тому, что изменила своему намерению. Но и зная, что она губит себя, она не могла воздержаться, не могла не показать ему, как он был не прав, не могла покориться ему". Нездоровая жажда борьбы и победы уже овладела ею. Задавить, загнать в угол, во что бы то ни стало показать свое превосходство! Она не может быть не права - это другие всегда не правы. Она не может быть невыносимой - это другие делают невыносимой ее жизнь. Это не она - это ее всегда обижают. Это не она - это ее никто не хочет понимать и жалеть! Так разве же она может допустить такое обращение с собой?!

Вронский еще пытается уменьшить разгорающуюся ссору: "Я никогда не говорил этого; я говорил, что не сочувствую этой внезапной любви", - говорит он. И тогда Анна нарочно подзуживает его: "Отчего ты, хвастаясь своею прямотой, не говоришь правду?" И тогда нем закипает гнев. Он еще сдерживается, но Анна только сильней провоцирует его, и это уже становится невыносимо.

"Нет, это становится невыносимо! - вскрикнул Вронский, вставая со стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил: - Для чего ты испытываешь мое терпение? - сказал он с таким видом, как будто мог бы сказать еще многое, но удерживался. - Оно имеет пределы". На его лице ненависть. И она с ужасом смотрит на него. Он еще пытается сдержаться. Он начинает что-то говорит, но останавливается... "Я должен спросить, чего вы от меня хотите".

В этот момент они близки к разрыву как никогда. И Анна понимает это. Ну, а раз так, то надо спешить, чтобы и тут выйти победителем, чтобы и тут последнее слово осталось за ней - чтобы он не думал, что это он бросил ее, ну уж нет, пусть знает - это она красиво и гордо сама отказалась от него!

"Чего я могу хотеть? Я могу хотеть только того, чтобы вы не покинули меня, как вы думаете, - сказала она, поняв все то, чего он не досказал. - Но этого я не хочу, это второстепенно. Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, все кончено!"

И, сказав так, она идет к двери.

Но он слишком возмущен тем, что на его простую просьбу отложить отъезд она обвинила его в нечестности; он хватает ее за руку, останавливая ее. Пусть объяснится, на каком основании она обвинила его во лжи!

Но в ответ он получает только еще больший упрек, и кстати, к этой ссоре вообще не имеющий никакого отношения - Анна сгребла сюда всё что можно из всех своих прежних обид. Повторяю, говорит Анна, "что человек, который попрекает меня, что он всем пожертвовал для меня ... что это хуже, чем нечестный человек, - это человек без сердца".

Отличные слова! Вот только научиться бы ей еще соотносить их со своим поведением. Она же сама буквально заклевала Вронского именно этими упреками - что она всем пожертвовала ради него. И, конечно, он может ей сейчас это припомнить - и был бы прав. Но он... опять сдерживается. "Нет, есть границы терпению! - вскрикнул он и быстро выпустил ее руку".

Что же в ответ на это мучительное восклицание подумала Анна? Да всё одно и то же: "Он ненавидит меня, это ясно", а больше ей в голову ничего и не пришло. Она даже не вспомнила про свои собственные точно такие же упреки, о которых так и не захотел напомнить ей Вронский. Она видит только себя, она переполнена исключительно жалостью к себе - это же он ее обижает, это же он ее упрекает, это же он человек без сердца! Старая песня. Но попробуй ей справедливо заметь, что это не кто-нибудь, а именно она уже вконец изгрызла Вронского своими упреками, как она тут же снова обидится и оскорбится.