Анна Каренина. Не божья тварь

Во взвинченном состоянии она вернулась к себе в комнату и, размышляя над случившемся, почувствовала, что ей хочется умереть. Похоже, что это окончательный разрыв... И куда же ей теперь ехать? Как жить одной? Что скажут о ней ее знакомые? Что подумает о ней муж? Как пережить этот позор? Она, такая красивая, такая эффектная, такая лучше всех, по которой сходили с ума все, кто только появлялся в поле ее зрения, - и вот ее хотят бросить, она не нужна... Значит, она ничем не лучше других... Значит, с не можно обходиться так же, как и с другими... Какой ужасный, ужасный стыд. Умереть! Спасти себя смертью! "И стыд и позор Алексея Александровича, и Сережи, и мой ужасный стыд - все спасается смертью" - думает Анна.

А еще... а еще, если она умрет, если она покончит с собой, то Вронский будет всю жизнь страдать, его всю жизнь будет мучить совесть за ее смерть - он "будет раскаиваться, будет жалеть, будет любить, будет страдать за меня". Какое счастье!

И вот "с остановившеюся улыбкой сострадания к себе она сидела на кресле, снимая и надевая кольца с левой руки, живо с разных сторон представляя себе его чувства после ее смерти". Отвратительно.

А Вронского в это время одолевает жалость... к ней. Он уже не думает о себе. Он думает только о том, что ей больно, что ей плохо, что ее надо утешить. И он... идет к ней.

"Он подошел к ней и, взяв ее за руку, тихо сказал:

- Анна, поедем послезавтра, если хочешь. Я на все согласен".

Но его очередная попытка помириться расценивается ею как слабость и вместо благодарности к нему вызывает в ней лишь новый приступ жалости к себе. Она рыдает, она обзывает себя всякими нехорошими словами. Но все это ерунда, все это всего лишь пароксизмы обычной жалости к себе, вывернутой наружу изнанкой сладкого самоуничижения. Мысль о победе - о победе во что бы то ни стало - и сейчас крепко сидит в ней. А потому, чтобы закрепить за собой эту победу (а она победила и на этот раз, коли уж Вронский пришел мириться и согласен на все, - так думает Анна), она во второй раз использует тот самый опасный аргумент - намек на свою скорую смерть.

"Брось меня, брось! - выговаривала она между рыданьями. - Я уеду завтра... Я больше сделаю. Кто я? развратная женщина. Камень на твоей шее. Я не хочу мучать тебя, не хочу! Я освобожу тебя. Ты не любишь, ты любишь другую!"

Вронский и сам чуть не плачет от жалости к ней, он нежен, он старается ее успокоить, он снова и снова уверяет ее в своей любви. И, как это часто бывает, ее ревность тут же переходит в бурную страсть. Примирение состоялось. И как всегда - не надолго...

30. И снова скандалы. Двойная доза наркотика

"Вронский живет только ради удовлетворения своих желаний. До встречи с Анной он ведет общепринятый образ жизни, даже в любви он готов заменить высокие идеалы условностями своего круга".

Ложь Набокова

Если до встречи с Анной Вронский и вел "общепринятый образ жизни", то образ жизни Анны до встречи с ним тоже был не менее общепринятым. Но если Анна - что до встречи с ним, что после - жила и продолжала жить исключительно ради удовлетворения своих желаний, то Вронский после встречи с Анной напрочь забывает об удовлетворении своих желаний и начинает жить исключительно ради удовлетворения желаний Анны. А когда его собственные неудовлетворенные желания наконец перерастают в потребность, то со стороны Анны он встречает невероятный отпор, поскольку потребности Вронского не представляют для нее никакого интереса.

Но мы остановились на их примирении после скандала - бурного, изматывающего всю душу и, увы, давно ставшего для них обычным делом.

*

Начиная с этого места описанные Толстым ссоры уже совсем невозможно читать. Поведение Анны становится все больше и все отчетливей похоже на поведение законченного наркомана, которого с каждым часом все сильней одолевает сосущая, изматывающая тяга, нестерпимый зуд в ожидании очередной дозы. Поведение ее раздражает и возмущает до чрезвычайности. От всех этих ее замашек победительницы начинает просто тошнить. Вздорность ее реплик зашкаливает. А ее упрямство, с каким она то и дело тычет в нанесенные ею же раны, да еще делая это каждый раз с выражением торжествующей победительницы, которой все позволено и на которую нет и не может быть никакой управы, - это садистское упрямство начинает бесить.

В каждом слове Вронского она немедленно выискивает только одно - очередной повод для ссоры.

Вот он идет ей навстречу, вот он хочет уступить ей, показать, что он готов исполнить ее желание - и, желая ее обрадовать, говорит ей, что его дела устраиваются таким образом, что они могут ехать раньше, как она и хотела. Но вместо ожидаемой радости он снова и снова получает осточертевшие упреки.