Античный скептицизм и философия науки: диалог сквозь два тысячелетия

Именно в позиции «не делать никакого выбора» – своеобразие и суть пирронического скептицизма, притом, заметим, рациональная суть, поскольку его представители, сформулировав вышеуказанную позицию, тем самым предложили определенную модель рациональности. По их мнению, рационально (мудро) не принимать никаких решений, и основание (рациональность) такой позиции – стремление избежать безысходного беспокойства по поводу правильности/неправильности принятого решения. Отсюда и рекомендуемая скептиками модель рационального поведения – равнодушие, безмятежность, безразличие. Последователи Пиррона, по всей видимости, поняли, что человек не защищен истиной, которую он сам же «придумывает», а потом «ищет» вне себя, заведомо превращая эти поиски в пустую трату времени. Любое принятие решения или выбор – это «найденная» истина, и потому выбор должен быть запрещен. «Придумывать» истину можно. Людям дано мышление, дан язык, они вправе и даже обязаны высказывать суждения. Однако «искать» истину, приписывая ее суждениям, нельзя. Собственно в этом запрете на поиски истины в любой ее форме на том основании, что истины, ни объективной, ни интерсубъективной, не существует – квинтэссенция философии «догматических» скептиков. В этом же – отличие их модели рациональности от модели рациональности не только эпикурейцев, «модернистских» оппонентов пирронистов, но даже и стоиков, неявный выход которых на «постмодернизм» (известное безразличие к истине) догматические скептики серьезно продвинули.

В пользу идеи воздержания от любого выбора скептики приводят целую систему доводов – «тропов» (подробно рассмотренных в предыдущей главе), призванных вывести идею отсутствия единой (объективной или интерсубъективной) истины из наблюдаемого многообразия мира, которое и фиксируют «тропы». Последние имеют своей целью выработку единого для них заключения о глубоко субъективном мировосприятии человека и, следовательно, необходимости воздерживаться от любого выбора, который всегда есть выбор истины, невозможной для человека в принципе. Состоявшийся выбор, согласно «догматическим» скептикам, всегда будет произвольным возвышением одного субъективного мнения над равными ему альтернативными субъективными мнениями. Хорошо моделирует эту философскую конструкцию история о Пирроне, равнодушно прошедшем мимо тонущего Анаксарха. Если бы Пиррон решился на любой из двух вариантов – спасать/не спасать, – оба решения могли с равной вероятностью оказаться и правильными, и неправильными. Спасенный Анаксарх мог, допустим, не только не поблагодарить своего спасителя, но еще и отнестись к его поступку резко отрицательно, будучи, например, самоубийцей или вздорным человеком, или просто непредсказуемой личностью. Равно как и при другом решении была бы как вероятность получения Пирроном как благодарности от приговоренного, так и – осуждения – все по той же причине непредсказуемости человека. Важен ключевой момент эпизода: восхищение несостоявшейся жертвы именно правильным – равнодушным поведением Пиррона, т. е. именно тем, что он не сделал никакого выбора, застраховав себя от ошибки. Его последователи моделировали в своей философии идеальное поведение человека с учетом того, что ему не дана истина, а дано только субъективное мнение, которое может быть и «таким» и любым «иным», и выбор между «таким» и «иным» мнениями, по большому счету, невозможен; и, значит, в идеале человек должен воздерживаться от выбора и в этом смысле быть равнодушным – именно равнодушным к истине, которую невозможно «поймать».

Философское значение пирронизма – проникновение в тайну человеческой рациональности, лишенной какой-либо внешней опоры и являющейся опорой самой себе. Опирающаяся только на себя рациональность – это драма условности всех «истин», заставляющей человека вечно беспокоиться относительно того, правильно или неправильно он думает и поступает. Эта драма человеческой рациональности не есть некий «субъективный идеализм», самоуверенно опровергающий какие-либо другие «измы», или сам опровергаемый ими. Такая драма подтверждается жизнью, например, драмой морального сознания, выставляющего одинаково сильные доводы «за» и «против» эвтаназии, абортов, смертной казни; причем – в такой ситуации, когда не предвидится окончания этой «борьбы», проявляющей лишь относительность моральных истин.