Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Эта «руинированная тема» проклятого рода, живого готического дома с трансформирующимися пространствами, оживающими портретами и призраками, конечно, была воспринята первым литературным «готиком» Уолполом от Шекспира. Сам Уолпол неоднократно писал об этом влиянии и гордился им. А продолжение этой традиции можно увидеть во всей готической литературе, включая упомянутый в начале нашей книги роман Марка Z. Данилевского и сагу Джоанн Роулинг о Гарри Поттере. Мы помним: в живом, строптиво ведущем себя замке Хогвартс особую смысловую роль играют страшные руинные места.

В России первым готическим автором выступил тот же Николай Карамзин. В его повести 1793 года «Остров Борнгольм» рассказывается о тайном инцесте, любви брата к сестре, приведшей к проклятию отца и заточению девушки в подземной темнице руинированного готического замка. Само описание замка становится сублимацией возвышенных аффектов:

Ворота хлопнули за нами, мост загремел и поднялся. Через обширный двор, заросший кустарником, крапивою и полынью, пришли мы к огромному дому, в котором светился огонь. Высокий перистиль в древнем вкусе вел к железному крыльцу, которого ступени звучали под ногами нашими. Везде было мрачно и пусто. В первой зале, окруженной внутри готическою колоннадою, висела лампада и едва-едва изливала бледный свет на ряды позлащенных столпов, которые от древности начинали разрушаться; в одном месте лежали части карниза, в другом отломки пиластров, в третьем целые упавшие колонны. Путеводитель мой несколько раз взглядывал на меня проницательными глазами, но не говорил ни слова. Все сие сделало в сердце моем странное впечатление, смешанное отчасти с ужасом, отчасти с тайным неизъяснимым удовольствием или, лучше сказать, с приятным ожиданием чего-то чрезвычайного[55].

Почему союз руин и готики оказался самым действенным в пробуждении восторженного ужаса?

Понятие «готический» в XVIII столетии стало универсальным во многих европейских языках. Оно обозначало ту территорию культуры, что не согласуется с «правильным» («изящным») вкусом, в нашем нынешнем понимании ассоциирующимся с неоклассицизмом. Во Франции, Англии, Германии и России готический мир XVIII века был во многом оппозиционен иссушающему свету рассудочного знания эпохи. Понятно, что в литературе он, как и руины, соотносился с категорией «возвышенного» эстетики Эдмунда Бёрка, с темами иррациональными, фантастическими, страшными или просто архаичными и вышедшими из моды. Однако в разных традициях очень интересно исследовать уникальную интерпретацию готической темы в связи с особенностями понимания национальной истории в эпоху, когда не утвердилась точная историческая методология изучения общества и культуры. Более того, само употребление эпитета gothic (gothique) помогало рисовать не объективную картину истории культуры, а, скорее, некие нормы рефлексии на то или иное событие в мире искусства в том числе. Это было узаконенное во всех европейских языках публичное выражение эмоций, зачастую очень противоречивых. Эпитет gothic обозначает психологические особенности самоинтерпретации культуры, а потому соответствует «публичным образам чувствования», которые Андрей Зорин в книге «Появление героя. Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII – начала XIX века» назвал «эмоциональными матрицами»[56].