Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Общим в толковании понятия «готический» в искусствоведческих (как, впрочем, и в других, например, литературно-художественных) текстах европейских культур было вызывающее противопоставление его всему, что связано с темой нормы, порядка и правильности. Принципиальны упоминания готического вкуса в разговоре об архитектуре. В сочинении английского поэта Александра Поупа «Храм Славы» (1715) воображаемый храм оформлен в соответствии с логикой культурной географии. Как отмечает исследователь Ник Грум, каждый его фасад репрезентирует один из четырех образов мировой цивилизации. Запад – Грецию и Рим, восток – Арабский мир и Азию, южный – Египет, северный – готику. Классицисту Поупу готика не нравилась. Северный фасад он описывает как грубый, вычурный, неестественный, украшенный языческими богами и другими варварскими изображениями[57]. Поуп включает в готический декор своего Храма рунические «готские» орнаменты, отдавая, таким образом, дань устойчивому с эпохи позднего Средневековья и Ренессанса употреблению понятия gothic в контексте истории народов Северной Европы[58]. Похожую антиготическую характеристику дает своему «Храму Вкуса» (поэма «Temple du goût» 1733 года) Вольтер, считая, что изящный Храм Вкуса не совместим с готическим «старьем», в которое наряжены, которым нагружены древние соборы.

У Вольтера отторжение, как видим, вызывает и сочетание стрельчатой древности с руинностью, обветшалостью.

Синтагма «готический вкус» (le goût gothique) в российский язык пришла из Франции. Обращение к французской лексической норме употребления термина «готический» в России отмечено в 60-е годы XVIII века[59]. Мы сталкиваемся с проблемой вторичного семантического заимствования: иностранное слово, уже освоенное русским языком (gothique в первой половине XVIII века употреблялось в этнографическом значении и переводилось как «готский»), во второй половине XVIII века обретает новое значение.

Период активных языковых контактов с Францией максимально интенсивен в 40–80-е годы XVIII века. Имеет смысл обозначить некоторые нюансы использования термина в самой Франции применительно к эстетическим нормам просвещенного вкуса. В первой половине XVIII века понятие «готический» чаще всего означает архаичный, странный, варварский, безобразный, иррегулярный. С конца XVII века «готический вкус» во Франции становится еще и термином архитектуроведения. Традиция эта пришла из спора «древних и новых» в Парижской академии. Ратующие за чистоту классики «древние» считали порчей «новую» архитектуру, которая распространилась как раз с упадком античности, то есть в Средние века. Но постепенно новый вкус (включая готику, – по сравнению с античностью готика – новый стиль) стал реабилитироваться. Во второй половине XVIII века французы с должным почтением стали относиться к «готическому вкусу» рыцарских романов и пьес, так называемых genre troubadour. Благодаря таким сочинениям, как книга XVII века авраншского епископа Пьер-Даниэля Юэ (Гуэция) «Traitté de l’origine des romans», понятно сближение смыслов и оценок определений «романическое» и «готическое». (Сделанный Иваном Крюковым перевод на русский язык вышел в 1783 году в издательстве Н. И. Новикова.) Юэ пишет о начале «романических вымыслов» и прямо обращается к начальной истории «готвов», «которые… прежде сего писали старинными своими литерами руническими на больших камнях, коих я видел несколькие остатки в Датской земле». Он замечает также, что название «роман» и «романский» произошло от испорченного варварскими наречиями (галлическими, франкскими, немецкими) латинского языка. То есть, можно сказать, готическое письмо есть руина письма латинского.

В книге Юэ дается развернутое определение романного жанра:

Романы – вымыслы любовных приключений, написанные прозою с искусством для забавы и наставления читателей… Намерение романов – наставление читателей, которым надобно показывать добродетель увенчанную, а порок наказанный… Как человеческий ум по природе неохотен к учениям и его самолюбие возмущает его против наставлений, то надобно обманывать его прелестию услаждения и забавы, умягчать строгость правил приятностию примеров и исправлять его слабости, опорочивая их в другой особе[60].