Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Важно то, что, в пику «древним», Юэ реабилитирует «любовное приключение» как имеющее важное воспитательное значение для читателя. Реабилитация средневековой куртуазности, «ностальгия по примитиву», культ сентиментальности, широким потоком хлынувшие в конце XVIII века, были подготовлены именно данной традицией сближения готического и романического (в значении сказочного любовного повествования о рыцарских временах).

В России 60–80-х годов XVIII века мы находим основные эстетические нормы французского употребления понятия «готический». Прежде всего, идеально прослеживается идущая от полемики «древних и новых» традиция вкусовых дефиниций готики в литературе и архитектурной мысли. Наиболее полно эта традиция представлена сочинениями В. К. Тредиаковского (1703–1769). Вслед за «древними» из парижской академии Тредиаковский считал «готику» никчемной руиной, дряхлой развалиной. Объектом восхищения является для него лишь эллинская классика. Эллинское дактило-хореическое стихосложение было, по мысли Тредиаковского, во многом близко литературе Древней Руси[61].

Традиция архитектуроведческого употребления термина «готический» представлена кругом высокообразованных путешественников времени Просвещения, знакомых с последними европейскими источниками – научно-популярными, литературными трактатами и статьями. Эти люди находились в самой сердцевине активной языковой среды. Среди них – императрица Екатерина II, Василий Баженов, Дмитрий Голицын, Федор Каржавин, Денис Фонвизин, Никита Демидов, Александр Куракин…

В 1771 году друг архитектора Баженова, образованный путешественник и авантюрист Федор Каржавин в период работы над новым, так и не осуществленным Баженовым проектом Большого Кремлевского дворца перевел трактат теоретика архитектуры Фреара де Шамбре «Параллель античной и современной архитектуры» (1650). Защищая «древних» (то есть античный канон), Шамбре нападает на «новых», считая, что отход от чинов архитектурных привел к противному разуму «готическому вкусу», который есть «изверг архитектуры»[62].

Раннее употребление выражения «готический вкус» отмечено в известной рукописи русского дипломата и вулканолога Д. А. Голицына «О пользе, славе и проч. художеств» (1765). Написанный под влиянием «Опыта о живописи» Дени Дидро (вышел в том же 1765 году) трактат Дмитрия Голицына представляет вековечный спор о приоритетах готической, «новой», и «классической», «древней», архитектуры. Признавая «твердость и безопасность» античного строительства, Голицын советовал не презирать зодчество «тех Готов, которые столь хорошо знали, как распространить внутренность здания высокими сводами и тонкими колоннами»[63].

Прошедший французскую академическую школу В. И. Баженов, безусловно, знал тексты о готической архитектуре теоретиков французской архитектуры эпохи Просвещения – Ж.‑Ж. Боффрана, Ж.‑Л. Кордемуа, Ж.‑Ж. Суффло, Ж.‑Ф. Блонделя и, конечно, М.‑А. Ложье. Композиция баженовского «Слова…» на закладку фундамента Кремлевского дворца (1773, текст написан совместно с Александром Сумароковым) повторяет устойчивую структурную схему с обязательной исторической ретроспективой, упоминанием Рима, разрушенного готами, предавшими забвению истинный вкус в архитектуре, и постепенной реабилитацией готического наследия, которое убеждает своими дерзкими конструктивными решениями и пробуждает возвышенные чувства благодаря своей «огромности».

Век Просвещения корректирует резко пейоративное отношение к готическому вкусу в архитектуре. Именно Просвещение в сентиментальной редакции сближает элегию руин и ввергающую в страх, трепет и восторг готику. Намеренный отход от исторической конкретики дает возможности большей вариативности употребления термина, в соответствии с более широкой эмоциональной шкалой.