Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

В России, как известно, готическими мыслятся все средневековые постройки, включая древнерусские (которые чаще всего были руинированы, ведь научная реставрация не проводилась, а Москва, например, была подобна огромному средневековому селу). В том же «Слове…» на заложение Кремлевского дворца Баженов к готическим причисляет Кремлевские терема, церковь Покрова на рву, Спасскую башню, Грановитую палату. Созданную в третьей четверти XVIII века церковь Климента Папы Римского на Ордынке (стиль елизаветинского барокко) он называет «смесью прямой архитектуры с готическою»[64]. В такой волюнтаристской интерпретации le goût gothique Баженову легче найти положительные качества древнего стиля. Они в общем-то согласны с принятой в европейском Просвещении интериоризацией искренних чувств и эмоций, вытесненных официальным господством трафаретных номенклатурных правил. Баженов, затем Карамзин («Письма русского путешественника») связывают эффект, производимый готической архитектурой (включая древнерусскую), с бёрковской категорией «возвышенного». «Огромность и приятство» отмечает в готической архитектуре Василий Иванович. Величественным называет страсбургский собор Николай Михайлович. «Огромность» для идеолога амбивалентности полноценного эстетического переживания Эдмунда Бёрка была «могучей причиной возвышенного»[65]. Как сказано выше, «возвышенное» у Бёрка было в жесткой оппозиции прекрасному и узаконивало идеи опасности, ужаса, чрезмерности страстей. То есть «возвышенное» поднимало на щит ненормативность как источник душевного катарсиса, или восторга, эмоции намного более сильной, чем удовольствие от созерцания красоты. Одновременно в готике российские интеллектуалы видели хрупкость и пространственность. Ведь Баженов называл готику и «нежной» тоже. Огромность, пространственность и нежность определили сценарий готической симфонии, что задумана была Баженовым как чередование гигантских картин рокайльного театра в готическом вкусе усадьбы Царицыно.

Создается еще одна эмоциональная матрица готического, сходная с переживанием руинированного. Готическое – это то, что не подчинено правилам и этикету, но имеет огромность, пространственность, вызывает искренние сильные эмоции. Оно не лживо и, если проникнуться им всерьез, наделено нежной красотой и грацией. Кстати, вспоминается крылатая сентенция Карамзина из «Бедной Лизы»: «…и крестьянки любить умеют». Если учесть, что крестьянство в иерархии понятий просвещенного человека – это культура «рустическая», дремучая, то ее легко сблизить с ареалом обитания «готических» тем, – и повесть, повторим, начинается с описания Симонова монастыря как готического топоса развертывания несчастной любовной истории:

Но всего приятнее для меня то место, на котором возвышаются мрачные, готические башни Си… нова монастыря. Стоя на сей горе, видишь на правой стороне почти всю Москву, сию ужасную громаду домов и церквей, которая представляется глазам в образе величественного амфитеатра: великолепная картина, особливо когда светит на нее солнце, когда вечерние лучи его пылают на бесчисленных златых куполах, на бесчисленных крестах, к небу возносящихся![66]

Характерно, что сделанное в повести 1792 года описание, в котором присутствуют сценографические эпитеты, похоже на то, каким открывалась эта глава: описание Москвы из карамзинской повести того же 1792 года «Наталья, боярская дочь». Оба панорамных вида Москвы создают впечатления, сходные тем, что рождаются при любовании великолепной панорамой Царицына, созданной Баженовым в 1776 году.

Имеет смысл отметить еще один, пришедший из Франции 60–80-х годов XVIII века аспект восприятия термина: «готический» в значении «рыцарский».

Подобно тому, как во Франции второй половины века, в пику этике Просвещения, все больше идеализируется романтика рыцарских времен, так и в России «готический вкус» сближается со «знатным» геройством российских предков. «Готическое» в качестве синонима «рыцарского» (и «богатырского», и великокняжеского одновременно) типично для художественной литературы России, а также для иконографии академических полотен на древнерусские сюжеты («Владимир и Рогнеда» А. П. Лосенко, 1770), созданных не без влияния театра[67].

Гравюра Никола Понса по рисунку Шарля-Николя Кошена Младшего. Иллюстрация к поэме Лудовико Ариосто «Неистовый Роланд». 1770-е гг. Собрание Сергея Хачатурова